Чтение онлайн

Этих телушек загоняют на ночь в коровник. Поскольку молока они еще не дают и достаточно закалены, то могли бы спокойно оставаться на лугу всю ночь; однако в коровнике можно собрать их навоз для удобрения тех участков, которые в этом особенно нуждаются. Зимой телят содержат в стойлах — также отчасти ради навоза.

Деревенский кузнец выполнял самые разные работы: подковывал лошадей, делал замки, дверные петли, всякую кухонную утварь, набивал железные шины на колеса (часто совмещая свое ремесло с ремеслом колесника) и изготовлял металлические части сбруи, пастушьих посохов, вил, мотыг, борон и кос. Выкованное лезвие косы затачивалось на точильном камне. Во время сенокоса косарю минимум раз в день приходилось затачивать лезвие бруском, а перед началом сенокоса — на точильном камне.

Этот немецкий родич английского бульдога с короткой смешной мордой был, как и бульдог, выведен для жестокой средневековой забавы — травли быков. С ее исчезновением сократилась и численность боксеров, пока немецкая полиция не стала их дрессировать как служебных собак. Боксер смышлен и склонен отстаивать свою территорию. Он свято следует правилам, внушенным ему дрессировкой, а потому крайне надежен и как служебная собака, и как сторож, и как добродушный товарищ детских игр.

Окраска этих свиней несколько варьирует в зависимости от того, к какой линии они принадлежат — эссекской или уэссекской. У эссекской свиньи белая полоса на плечах заметно шире, не только передние, но и задние ноги белые, на хвосте и на рыле есть белые отметины. Несмотря на южное происхождение, эта порода отлично прижилась в йоркширских холмах и широко разводилась там на мясо и сало, пока ее не вытеснили большие белые свиньи и ландрасы.

При старом способе железная шина прибивалась к ободу колеса отдельными изогнутыми полосами. В случае необходимости фермер мог сам заменить полосу. Легкие неровности на стыке полос обеспечивали колесу лучшую сцепляемость с поверхностью грунта на крутых подъемах и спусках, однако в конце XIX века этот способ был оставлен и на все колеса стали надевать сплошной железный обруч.

Я увидел, как лондонский полицейский грозит пальцем угрюмому оборвышу, и мне вдруг вспомнился Уэсли Бинкс — тот случай, когда он сунул шутиху в щель для писем. Я побежал на звонок по темному коридору, и тут она взорвалась у самых моих ног, так что я от неожиданности просто взвился в воздух.

Распахнув дверь, я посмотрел по сторонам. Улица была пуста, но на углу, где фонарь отражался в витрине Робсона, мелькнула неясная фигура, и до меня донеслись отголоски ехидного смеха. Сделать я ничего не мог, хотя и знал, что где-то там прячется Уэсли Бинкс.

Я уныло вернулся в дом. Почему этот паренек с таким упорством допекает меня? Чем я мог так досадить десятилетнему мальчишке? Я никогда его не обижал, и тем не менее он явно вел против меня продуманную кампанию.

Впрочем, тут, возможно, не было ничего личного. Просто в его глазах я символизировал власть, установленный порядок вещей — или же просто оказался удобным объектом.

Бесспорно, я был прямо-таки создан для его излюбленной шуточки со звонком: ведь не пойти открывать я не мог — а вдруг это клиент? От приемной и от операционной до прихожей было очень далеко, и он знал, что всегда успеет удрать. К тому же он иногда заставлял меня спускаться из нашей квартирки под самой крышей. И как было не вспылить, если, проделав длиннейший путь до входной двери и открыв ее, я видел только гримасничающего мальчишку, который злорадно приплясывал на безопасном расстоянии!

Иногда он менял тактику и просовывал в щель для писем всякий мусор, или обрывал цветы, которые мы выращивали в крохотном палисаднике, или писал мелом на моей машине всякие слова.

Я знал, что кроме меня есть и другие жертвы. Мне приходилось слышать их жалобы — хозяина фруктовой лавки, чьи яблоки исчезали из лотка в витрине, бакалейщика, против воли угощавшего его печеньем.

Да, бесспорно, он был городской язвой, и непонятно, почему его нарекли в честь Уэсли, добродетельнейшего основателя методизма. В его воспитании явно не проглядывало никаких следов методистских заповедей. Впрочем, о его семье я ничего не знал. Жил он в беднейшей части Дарроуби, во «дворах», где теснились ветхие домишки, многие из которых стояли пустыми, потому что могли вот-вот рухнуть.

Я часто видел, как он бродит по лугам и проселкам или удит рыбу в тихих речных заводях в то время, когда должен был бы сидеть в школе на уроках. Стоило ему заметить меня, как он выкрикивал ядовитую насмешку, и если с ним были приятели, все они покатывались от хохота. Неприятно, конечно, но я напоминал себе, что ничего личного тут нет, — просто я взрослый, и этого достаточно.

Решающую победу Уэсли, бесспорно, одержал в тот день, когда снял защитную решетку с люка нашего угольного подвала. Она находилась слева от входной двери, а под ней был крутой скат, по которому в подвал ссыпали уголь из мешков.

Не знаю, была ли это случайность или тонкий расчет, но решетку он убрал в день местного праздника. Торжества начинались шествием через весь городок, и во главе шел Серебряный оркестр, приглашавшийся из Хоултона.

Выглянув в окно нашей квартирки, я увидел, что шествие выстраивается на улице внизу.

— Погляди-ка, Хелен, — сказал я. — Они, по-видимому, пойдут отсюда. Там полно знакомых лиц.

Хелен нагнулась через мое плечо, разглядывая длинные шеренги школьников, школьниц и ветеранов. На тротуарах теснилось чуть ли не все население городка.

— Очень интересно! Давай спустимся и посмотрим, как они пойдут.

Мы сбежали по длинным лестничным маршам, и вслед за ней я вышел на крыльцо. И тут же оказался в центре общего внимания. Зрителям на тротуарах представилась возможность в ожидании шествия поглазеть на что-то еще. Маленькие школьницы принялись махать мне из стройных рядов, люди вокруг и на противоположной стороне улицы улыбались и кивали.

Я без труда догадывался об их мыслях: «А вон из дома вышел новый ветеринар. Он на днях женился. Вон его хозяйка рядом с ним».

Меня охватило удивительно приятное чувство. Не знаю, все ли молодые мужья его испытывают, но в те первые месяцы меня не оставляло ощущение тихой и прочной радости. И я гордился тем, что я «новый ветеринар» и стал в городке своим. Возле на решетке как символ моей значимости висела дощечка с моей фамилией. Теперь я прочно стоял на ногах, я получил признание!

Поглядывая по сторонам, я отвечал на приветствия легкими, полными достоинства улыбками или любезно помахивал рукой, точно особа королевской крови во время торжественного выезда. Но тут я заметил, что мешаю Хелен смотреть, а потому сделал шаг влево, ступил на исчезнувшую решетку — и изящно скатился в подвал.