Из жизни Потапова
Шрифт:
— …обойдусь без выговора, — досказал Потапов.
— Точно, — совершенно серьезно подтвердил Луговой. — Ну а в неофициальном плане скажу: конечно, в случае чего, можешь рассчитывать на мою поддержку.
— Договорились! — сказал Потапов. Он-то уж знал, что слово Лужка — гвоздь!
В тот же день Потапов подписал заключение о пригодности всей конструкции к испытанию. Тотчас вслед за этим ПЗ честь по чести написал рапорт о несоответствии фактических параметров трубы и документации на нее, а также о своем в этой связи отказе разрешить начало испытаний. И тогда Потапов воспользовался так называемым правом второй подписи. Проще говоря, расписался за ПЗ. Как представитель Генерального заказчика.
Испытания начались. Все были довольны, и ПЗ в том числе: ему-то «прибор» нужен был больше, чем кому бы то ни было! А ответственность теперь полностью лежала на Потапове… Ну, это переживем, думал он.
Испытания и в самом деле пошли успешней некуда. Потапов и трубач недельки через полторы укатили в Москву. Весь цикл был рассчитан больше чем на месяц. Но держать двух генеральных замов столько времени на испытаниях — это очень уж, извините, дорогое удовольствие. Они и уехали. И у ПЗ были свои дела. Тем более испытания шли действительно успешно.
Вот такая история…
Что же мне делать?
Сорок минут прошли, прошли шестьдесят и семьдесят. Она ждала его, а он все не шел.
Грусть, обида и равнодушие странным образом смешались в ее душе. Она взяла было вязание и отложила, едва закончив один ряд.
Судя по всему, она была беременна. И не от Потапова! Она была беременна от человека, которого… которого она решила полюбить и полюбила.
Его звали Стас. Станислав Васильевич Соловьев. Он работал на Смоленской площади в высотном доме, который все москвичи всегда звали и зовут теперь Министерством иностранных дел. На самом деле кроме министерства там расположилось еще десятка полтора разных организаций, так или иначе связанных с заграницей. В одной из них и работал Стас — не очень крупным, но и не очень мелким чиновником.
Его главным талантом был спокойный и приветливый нрав, который помогал Стасу Соловьеву не только в его скромной карьере, но и вообще в жизни. Он все делал своими руками — постепенно, упорно, небыстро. Говорил себе, когда погодки пробегали мимо него вверх по лестнице успеха: «А мне спешить некуда»… И при этом умел оставаться незлым.
Сам, своим горбом, он сумел поступить в институт международных отношений, сам скопил на кооператив, на «Жигули», которые, несмотря на шестой сезон и переделку мотора под семьдесят шестой бензин, были у него в очень приличном состоянии.
Станислав Васильевич не обладал выдающейся внешностью. Правда, он был высок. Остальным — хотя и медленно, хотя и по крохотной крупице — наградила его ежедневная упорная зарядка. И делая ее, Стас думал, что вот, может быть, и еще несколько часов положено на сберкнижку жизни… В общем, в свои сорок четыре он смотрелся отлично, был некоторым образом на гребне, но…
Но не совсем понятно было, зачем ему все это нужно. Некую внутреннюю пустынность своего существования он ощущал и сам. Наверное, именно по этой причине Станислав Васильевич встретил однажды Элку.
Дело было в консерватории на концерте — каком именно, теперь уж не вспомнить, — но точно, что с труднодоставаемыми билетами. Таким образом, публика собралась не случайная. Каждый поглядывал на другого с любопытством, уважением и затаенным чувством соперничества.
Ну а верховодили всем, естественно, консерваторские старухи… Для тех, кто не знает, что собою представляют консерваторские старухи, скажем: это особый, специально выведенный вид старух, которые созданы для пребывания в Большом и Малом залах Московской консерватории, а также для гуляния в консерваторских фойе, а также для вождения в концерты одухотворенных, но несколько полноватых внучат и внучатых племянников.
Когда я, шестнадцатилетним юнцом, впервые сознательно пришел в консерваторию, я сразу заприметил их. И не полюбил. И они тоже на меня пошикивали… С годами, однако, я стал относиться к ним почтительней. Я думал, что случайно застал эту разновидность консерваторского населения и еще на моем веку вся она вымрет.
Но ничуть не бывало! Юнцы приходят и уходят, а старухи остаются. Более того, они, по-моему, достопримечательность нашего города, без них Москва в чем-то обеднела бы, как, скажем, без горбатого мостика через реку Яузу или без церкви, что стоит во Втором Обыденском переулке.
В тот вечер, о котором идет речь, старухам не надо было ни на кого шикать, потому что публика действительно собралась достойная. Старухи находились в прекрасном расположении духа и раскланивались налево и направо с завсегдатаями рангом пониже.
Элке изысканный билет достался случайно. Однако она сумела оценить его. Надела соответствующее платье, потом присела перед зеркалом, настроилась — в общем, внешне и внутренне готова была к празднику. Одинокая женщина, молодая. Выглядела она в тот вечер прекрасно! Потапов умчался в очередную командировку и должен был вернуться в Москву лишь дней через десять.
После первого отделения она гуляла в фойе партера, где висит громадная и немного нелепая картина (впрочем, принадлежащая кисти И. Е. Репина), на которой все русские композиторы изображены собравшимися вдруг в одном довольно тесном зальце.
Мама рассказывала мальчику, что вот это Цезарь Кюи, а это Балакирев. А вон тот, невысокого роста, Михаил Иванович Глинка… Элка оглянулась, почувствовав на себе чей-то пристальный взгляд. Улыбаясь, на нее смотрела классическая консерваторская старуха. Элка знать ее не знала, но, естественно, улыбнулась в ответ и сделала легкий полупоклон.
— Здравствуйте, моя милочка! — неожиданно и довольно громко сказала старуха. Элка, удивленная и, пожалуй, обрадованная, подошла к ней. — Ну как вам показался этот англичанин?
Всякий опытный консерваторец знает, что отвечать в подобных случаях: в меру похвалить, в меру поругать. А Элка постаралась еще и как-то разнообразить свой ответ. И здесь ей очень мило проаккомпанировал молодой мужчина, тоже стоявший подле старухи. Впоследствии он оказался Стасом.
Так и осталось тайной, почему старуха подозвала к себе Элку: то ли спутала с кем-нибудь, то ли, может, ей приятно было провести антракт в обществе привлекательной и воспитанной молодежи (для старухи оба они, конечно же, были молодежью). То ли — но это уж совсем предзнаменование свыше! — старуха почувствовала родство их душ…
Проводив Элку до дверей квартиры, Стас попросил у нее телефон. Элка телефон дала, но сказала, что она мать шестилетней дочери, что она замужем и супругу своему изменять не собирается. Просто он сейчас в командировке, ей скучно, и они могли бы куда-нибудь вместе сходить.
Стас посмотрел на нее очарованными глазами, улыбнулся, поклонился и ушел. И Элка, глядя ему вслед, подумала, что Потапов всегда в командировке. Даже когда он будто бы дома!
За десять дней мужниного отсутствия они встретились дважды. Один раз ходили в кафе, на второй Стас решился пригласить ее к себе домой. Они просидели довольно длинный вечер при свечах, при шампанском, при тихой музыке… Конечно, Элка бывала в домах и лучше. И она, в общем, видела все эти старательные совершенства. И она — прибавь чуть-чуть интуиции плюс недоброжелательности — легко могла бы раскусить Стаса. Но к чему эти раскусывания-то? Человек ведь не конфета!