Чтение онлайн

Я и не знала, что он положил их сюда. И не поблагодарила его. Мой милый, заботливый старый Цезарь!

— Да погоди ты, — сказал Нэйт. Ему явно было не до ее сантиментов. — Оставь у себя свои игрушки; я сейчас запру все опять, и ты должна будешь позаботиться, чтобы никто, понимаешь, никто не добрался до модели.

Он был так зол, что руки у него тряслись и пальцы с трудом справлялись с запорами. Когда он выронил ключ от сундука, собственная неловкость разозлила его еще больше. Как Чесс может быть такой ребячливой! Будущее со всеми его возможностями и риском было воплощено в этой модели, а ее только и интересует, что какая-то там заумная, тонкая игра, которой она увлекалась в прошлом. Ее глупые воспоминания грубо вторглись в его мечты и как раз тогда, когда он держал в руках средство для их осуществления. Он так долго ждал этого, все время помня о драгоценной модели, ждал и ждал той минуты, когда сможет наконец дотронуться до нее, разглядеть замысловатые механизмы, насладиться торжеством обладания. А она взяла и все испортила. Она разрушила сладкое очарование этой минуты, и на одно жгучее, ослепляющее мгновение он почувствовал, что ненавидит ее.

Но Нэйт отбросил свой гнев: чувства мешали делу.

— Запомни, куда я положу ключ, — велел он Чесс. — На случай какой-нибудь крайней нужды в сундуке есть еще и деньги.

Он закрыл и запер крышку соснового ящика, потом — крышку сундука. Его грезам придется подождать. Он хотел, чтобы это мгновение было совершенным, но сегодня Чесс его испортила.

Чесс сделала над собой усилие и запомнила потайное место, куда он положил ключ, но это затронуло лишь поверхность ее сознания. Сейчас она удалилась в себя, в мир воспоминаний и мифов, мир, где ее красивые отец и мать были королем и королевой на пышных многодневных приемах, где ее удалые братья скакали на своих любимых конях, выбранных из четырех десятков горячих чистокровных скакунов, что стояли в конюшне, а всеми любимая и балуемая маленькая девочка училась рассуждать, играя в старинную игру со своим строгим, но снисходительным дедушкой.

Тоска по дому чугунной тяжестью легла на ее сердце. «Полно, ты тоскуешь по тому дому, который был у тебя двадцать лет назад, а не по каторжному труду на пришедшей в упадок плантации, поделенной на участки, где хозяйничают арендаторы. Того, что минуло, уже не вернуть.

Я живу сегодня, я замужем за человеком, которого люблю, и у нас впереди миллионы завтрашних дней, о которых и нужно думать».

Она улыбнулась Нэйтену:

— Не беспокойся, я присмотрю за ней, пока тебя не будет.

Как жаль, что он ничего ей не ответил. Должно быть, он думает о том шуме, который подымет его мать.

Но вопреки ее ожиданиям никакого шума заявление Нэйта о том, что он уходит из дома, не наделало. Все были слишком ошеломлены.

Он объявил о своем намерении и ушел. Пешком, с мешком за плечами. Лошади понадобятся Джошу и Майке для работы на ферме.

Чесс проводила его до дороги. Может быть, здесь, где их никто не увидит, он поцелует ее на прощание…

На дороге, поджидая Нэйта, стоял Джим Монро. Она помахала вслед им обоим.

Одно хорошо — на растущих у дороги кустах гамамелиса появились бледно-зеленые почки. Значит, зима кончилась, хотя пока все еще стоят холода.

Нэйт и Джим проделали путь от фермы до Дерхэма, не заходя на участок для постройки мельницы. Прежде чем начать работу, им надо было обзавестись инструментами, мулом и повозкой для перевозки грузов. Дорога заняла у них больше недели. Долгожданная оттепель превратила дороги в сплошную скользкую грязь, изрытую ухабами, в которых вода стояла по колено. Поначалу они с радостной готовностью соглашались на предложения подвезти их, но после того, как им в пятый раз пришлось вытаскивать из ямы застрявшую повозку очередного благодетеля, они решили, что, как выразился Джим, «по этой дьявольской, Богом проклятой дороге, где сам черт ногу сломит, идти пешком не в пример легче и быстрее».

Внезапно раздавшийся рев, мощный, громоподобный, ужасающий, до того перепугал Джима, что он со всех ног кинулся бежать под защиту деревьев, которые росли вдоль дороги. Когда он поскользнулся и, растянувшись на земле, заорал благим матом, Нэйт покатился со смеху.

— Вставай, парень. Этот рев должен быть для тебя слаще музыки. Раз мы его слышим, значит, до Дерхэма уже рукой подать.

Когда они добрались до города, он показал Джиму источник рева. Дерхэмский бык был огромным глянцево-черным чудовищем с ярко-красными ноздрями и злобными белыми глазищами. В нем было пятнадцать футов роста и двадцать пять футов длины, и все это было намалевано на листах железа, скрепленных между собой болтами и прикрепленных к фасаду самого большого здания в городе — здания табачной компании «Уильям Т. Блэкуэлл». Джим преисполнился благоговейным трепетом. Уже не перед самим «быком», а перед домом, где тот обитал. Он никогда в жизни не видел ничего похожего на эту грандиозную пятиэтажную кирпичную фабрику, занимающую целый квартал. Она стояла в самом центре города на огороженном забором участке в пятнадцать акров. Место было выбрано как нельзя лучше. Фабрика Блэкуэлла являлась сердцем всей деловой жизни Дерхэма и причиной его стремительного превращения из деревни в город.

Это была самая крупная в мире фабрика по выработке курительного табака. То, что Нэйт и его семья делали в пристройке с односкатной крышей, «Уильям Т. Блэкуэлл табэко компани» производила в тысячекратном размере, применяя при этом многочисленные машины, с помощью которых наемные рабочие измельчали табак, насыпали его в кисеты и оптовыми партиями запаковывали в ящики, которые затем перевозились на погрузочную платформу на собственной подъездной железнодорожной ветке компании. Табак «Дерхэмский бык» был широко известен, его продавали и курили во всем мире. Каждый день за вычетом воскресений из ворот гигантской фабрики вывозили двадцать пять тысяч фунтов готового табака.

Без малого пятьсот рабочих жили и трудились по распорядку, задаваемому паровым фабричным гудком, который ревел трижды в день: в час открытия фабрики, ее закрытия и в полдень. Его рев был слышен на десять миль вокруг и являл собою как нельзя более подходящий символ для самодовольной и хвастливой гордости, присущей обитателям Дерхэма. За десять лет их поселение превратилось из грязного полустанка с населением в двести пятьдесят восемь человек и четырьмя обшарпанными салунами на главной улице в процветающий город (хотя его немощеные улицы были все так же грязны) с почти тремя тысячами жителей; фабриками, занимающими целую квадратную милю; складами; одноэтажными деревянными домами с верандами; магазинами, мельницами, церквями и большими особняками со всем, что полагается: башенками, куполами и широкими парадными подъездами. Нынче в Дерхэме было уже семь салунов, но теперь они назывались барами.

То же самое происходило по всей Америке, где развивающийся бизнес нес с собою прогресс, а прогресс рождал гордость, и где старые прибрежные города больше не имели монополии на крупную торговлю. В Бэтл-Крике, штат Мичиган, производили готовые крупяные продукты к завтраку, в Равенне, штат Огайо, изготовляли овсяные хлопья, в Индианополисе, столице штата Индиана, молодой ветеран гражданской войны Илай Лилли наладил производство упакованных лекарств, отпускаемых только по рецептам врачей. В Кливленде, штат Огайо, выпускали готовые к употреблению краски в жестяных банках… в Сан-Антонио, штат Техас, изобрели колючую проволоку… в Миннеаполисе, штат Миннесота, на мельницах Чарльза Пилсбери вместо каменных жерновов стали применять вращающиеся стальные валки, чтобы увеличить производство муки…

Молодые люди, не колеблясь, рисковали, ища новые пути, они разрабатывали новые технологии, новые продукты, новые подходы, новые взгляды на жизнь. Будущее представлялось им бесконечным, в нем таились беспредельные возможности, и оно уже началось.

— Чтоб мне провалиться, да это же мистер Лимонная Рубашка собственной персоной! Как поживаешь, Нэйт?

— Отлично, Бак. Рад тебя видеть.

Нэйт улыбнулся рыжему верзиле, который остановил его возле прилавка универсального магазина Энджира. От того, что при разговоре приходилось задирать голову, у Нэйта заболела шея, впрочем, общение с Баком Дьюком и без того всегда выбивало его из колеи. В последние годы они то и дело встречались в самых разных местах. Бак продавал курительный табак, принадлежащий его семье, тем же магазинам, куда Нэйт сбывал свой, и с самого начала их знакомства Нэйт понял, что Бак — опасный конкурент. Бак работал так же усердно, как и он, так же хорошо разбирался в табаке, и его так же, как и Нэйта, везде принимали с распростертыми объятиями как славного, простого, свойского парня. И он был, Нэйт это чувствовал, так же честолюбив. Нэйт не сомневался, что и Бак почуял в нем самом это свойство. Они были сделаны из одного и того же теста, поэтому с Баком Дьюком надо держать ухо востро. Бак был хитер, и у него было преимущество — он завел свое дело раньше. Он давно уже распростился с фермерским трудом и вместе с отцом и братом владел довольно большой табачной фабрикой. До фабрики Блэкуэлла ей было, конечно, далеко, но это было внушительное кирпичное строение, стоящее на Главной улице Дерхэма, с машинами, наемными рабочими и объемом производства, который по мрачным прикидкам Нэйта составлял около тысячи фунтов в день. К тому же фирма Дьюков уже начала свою собственную рекламную кампанию.

В Дерхэме имелось двенадцать табачных фабрик. Фабрика Бака Дьюка и его семьи не была самой крупной из них, но именно ее опасался Нэйт. Потому что он опасался самого Бака.

— Ты надолго к нам в Дерхэм, Нэйт? Мы могли бы вместе перекусить — выпить я тебе не предлагаю, ведь ты, верно, как и раньше, совсем не пьешь.

«Хорошо, — подумал Нэйт, — он, как видно, тоже меня опасается. Хотя нет, ничего хорошего тут нету, я ведь не хочу, чтобы он слишком внимательно присматривался к моим делам».