Страшнее нет – всю жизнь прожитьИ на ее краю,Как резкий свет, вдруг ощутитьПосредственность свою.Как будто ты не жил,Соль мира не глотал,И не любил, и не дружил,А только дни терял.Как будто ты существовалВ полсердца, в пол-лица,Ни бед, ни радостей не зналВсем телом, до конца.И вот – поверь глазам:Как соль, стоит стена…Ты был не тот, не сам,И словно соль – вина.1968–1972
Холера
1
Полудух, полудевка – холераРтом огромного размераЕст немытые овощиИ человеко-траву.И бессильны руки помощи,Если рядом, наяву,Блуждает эта дева,Неся зерно пустыни,Чашу огненного гневаИ невымытые дыни.В час, когда за чашкой водки,В разговоре о холере,Тратя мысли, тратя глотки,Ищем легкого экстаза,Неужели в наши двериСветлоокая зараза,Крадучись, войдет?Лето 1970
2
Она – Эриния, она – богиня мести,И крови пролитой сестра.И она в курортном местеПоявилась неспроста.А мы – курортники, мы – жалкие желудки,Населяя санаторий,И жуя как мякиш сутки,Ждем таинственных историй.Мы здесь избавлены от узРаботы скудной и немилой.Нам дал путевки профсоюз,Чтоб запаслись телесной силойИ, бодрый разум обретя,Существовали б как дитя.О, южное море и горы —Пейзажи как на открытке,И красавиц местных взоры,И прохладные напиткиВ час жары, а в час прохладыВ садах работают эстрады,А ещё по вечерамЗакат работает пурпурныйИ корабль литературныйПо морским плывет волнам.И мы – курортная земля,Руководимы чувством меры,Но аллегория холерыСошла на берег с корабляИ свои дурные овощиНа базаре продала,И раздался крик о помощи,Крик «Спасите! Жизнь прошла».Смятенье. Все уносят ногиНа север. К здоровым местам.И аллегория тревогиБежит за ними по пятам.А в санатории – скандал:Боимся моря, пляжа, пищи…О, кто Эринию позвал?И месть за что? Мы сердцем нищи.Мы скромно жили. Мы служилиИ боль напитками глушили,И Эрос нас не посещал.Лето 1970
«На улицах летнего света…»
На улицах летнего светаПить воду и яблочный сок,Шататься без толку, шататься,Забыться, не слышать стараться,Как дышит развязанный где-тоСмертей и рождений мешок.Как страшен бывает ребенокДля жалких, никчемных отцов,Так время сквозь боль и спросонокПугает – и прячешь лицо.На улицах сорного летаЭкскурсии, игры детей,И боль от животного светаГрядущей любви и смертей.1970
«Мешает зависть дышать и жить…»
Мешает зависть дышать и жить,Рассыпаясь злобой мелкой,И земля безумной белкойПод ногами мельтешит.Каждой ночью – скука сердца,Боль от разных неудач,Нерожденного младенцаПод землею – тихий плач.Право, трудно – не безделкаСтать счастливым, жить как всеИ забыть, как бьется белкаВ сумасшедшем живом колесе.Весна 1972
«То ли Фрейда читать…»
То ли Фрейда читатьИ таскать его басни в кармане,То ли землю искать,Как пророческий посох, в бурьяне.То ли жить начинать,То ли кончить, назад возвратитьсяВ общерусскую гать,В эту почву, кричащую птицей.Или лучше про пьяную кружкуПоэму писатьИ ночами подушку,Как мясо, кусать.Весна 1972
«О лед, всемирный лед, тюрьма…»
О лед, всемирный лед, тюрьма…Вся стужа звездная над нами,Как будто Древняя ЗимаОделась ясными зрачкамиИ смотрит в нас – со дна Невы,Читает нас – живую кожу,Как буквы – с ног до головы.Январь 1973
Скоморошьи стихи
1
Ты – Горох, Скоморох, Обезьяныч,Мужичок в обезьяньей избе.Почему обезумевший за ночьЯ пришел за наукой к тебе?Я живой, но из жизни изъятый,По своей, по чужой ли вине,И любой человек обезьянийИ полезен, и родственен мне.Скоморошить? Давай скоморошить!В речке воду рубить топоромИ седлать бестелесную лошадьС человеческим горьким лицом.За избенкой – дорога кривая.Ночь беззвездна – не сыщешь пути.И, квасок с мужичком попивая,Сладко жить в обезьяньей шерсти.1969–1972
2
Кто пожар скомороший зажег?Ты ли, Вася, ремесленник смеха,Человек скоморошьего цеха,Весь обряженный в огненный шелк.И душа твоя, ах, весела.И колеблются почва и твердь.Пусть горит, пусть сгорает дотла.Ничего. Это легкая смерть.1969
Дом в московском переулке
Дом в московском переулке —Старый розовый забор,Кофе, жареные булки,И застольный разговор,Вот хозяин – сноб, всезнайка —Лысый череп, важный вид.Вот прелестная хозяйкаМне с улыбкой говорит,Что какой-то их приятельЗа границей побывал,Что знакомый их – писательСнова повесть написал,Что какой-то маг восточныйМоден стал с недавних порИ что был (известно точно)Импотентом Кьеркегор.Странно в домике уютном.Для чего мне здесь бывать?Пить с хозяином надутым,Апельсином заедать?Но любезны почему-тоДуши комнатные свеч,Воздух милого уюта —Серо-розовая вещь.И я славлю тмин и булки,Ведь за дверью глушь и тьма,Кто-то бродит в переулке,Метит крестиком дома.1969–1972
Памяти Леонида Аронзона
Подпись железом, железом судьбы, облаков.Выстрел в себя на охоте в день листопада промозглого,ржавого, в кровоподтеках.Слышишь: звенит в тумане в полдень охоты безлюбой.Видишь: как пулей – ранен, падает лист бледногубый,На бессмертную почву, в день судьбы, в день охоты смертельной.1976
Последний хемингуист
Больше нет в Ленинграде хемингуистов.Кто-то в Мексике, кто-то в Нью-Йорке.А когда-тоВ нашем городе, хмуром и чуждом фанфарам фиест,Они шлялись по барам и дрались из-за невест.Говорили о спорте, об айсбергах жизни и прозы.Праздник жизни манил, солнце Мексики встало в зенит,И ушел без возврата последний хемингуист.В нашем городе скучном, где был он почти знаменит,В нашем городе пасмурном кружится зябнущий листИ летит в подворотню, где он напивался когда-то.1979
Метафизик
Жил философ о двух головах,Он работал простым кочегаромНа паровозах, и недаромОказался о двух головах.Он раньше думал, что в огнеНачало всех начал,И пламя бьется в глубинеКак жаркий интегралСобытий, жизней и вещей,Хозяйства доброго природы,Ему причастны дни и годыИ разумение речей.Но тот огонь – отец отцов,Старел и меркнул год от года,И вся летящая в лицоПо рельсам ясная природаВдруг стала скопищем слепцов:Трава, деревья – все безглазы,Все – богадельня, дом калек…(Вот рока страшные проказы,Ты их добыча – человек.)Ушел на пенсию, покинул паровозы,Стал подрабатывать в артели для слепых,И бесполезны были слезыДля глаз бездомных и пустых.И причастились вдруг сомненьюДеревья, рельсы и поля,И, словно страшная земля,Небытие отверзлось зреньюВторой, духовной головы,Очам ущербного сознанья,О инвентарь существованья:Феномен страждущей травы,Феномен листьев, паровозы,Огонь всемирный и живой —Все стало ночью и землей.1970