Чтение онлайн

— Дерем.

Долго ли, коротко ли, но наконец назначили денежное вознаграждение за поимку вандалов. Старшие мальчики в первую же ночь после этого стали ходить по лагерю, и то натыкались на сторожа с собакой Султаном, то — на Морковина, который стоял почему-то в боковой аллее до трех часов утра, как столб, и то его хватали, не разобрав, в чем дело, то спрашивали, не видел ли он пробегающую тень. Один раз он ответил, что видел, и то — где ученик Чередников побежал, прыгая через канавки, и у чешской «Липы Свободы», посаженной напротив амбулатории в день празднования независимости республики, обнаружил светлый силуэт, оказавшийся Загжевским.

— Оставьте меня в покое, — сказал Загжевский, — что вам от меня надо?

— Где кора? — прохрипел Чередников.

— Какая кора? — спросил Загжевский мелодичным голосом.

— Так иди же ты спать, пряник печатный! — крикнул Чередников и понесся, распластываясь, мимо тенниса.

Около же тенниса стоял на холмике, тяжело вздыхая, чех Кубичек, интендант лагеря, со своей таксой, у которой светились глаза, как две папироски. Чех сказал веско из мрака:

— Три древа зас оборваны у костэла. Гдо есть тем злодей?

Вообще, эта ночь была очень тревожна, полна шорохов и выкриков. В котором-то часу сыщики столпились у свежеободранных деревьев, смотрели при свете спичек на голые влажные стволы, трогали их пальцами и растерянно сочиняли объяснения.

И кроме всей бестолочи, поднятой старшими мальчиками по поводу коры, стало очевидно, что в лагере ночью, вероятно, всегда творится необъяснимое. Инспектору, вышедшему из дома в тот раз к пяти часам утра, сразу взволнованно донесли, что вот, например. Морковин и Загжевский деревьев, очевидно, не свежевали, но почему-то стояли в разных местах лагеря ночью. Или следили друг за другом, или, друг друга не замечая, чего-то ждали.

— Лунатики, что ли? — спросил страдальчески инспектор. — Деревьев погубленных нет?

— Есть, — сказали ему, — у церкви три дерева погублены. Морковин — не лунатик. А Загжевский, Бог его знает…

И к делу о коре прибавилось дело о сыщиках, не дававших лагерю спать, и о некоторых учениках, позволяющих себе ночью стоять в аллеях.

Ругали туристов. Маша, обводившая тушью кору в общей комнате 9-го барака, подвергалась насмешкам.

— Флору и фауну лагеря переводите, — говорили ей, тыча пальцем в кору. — Собаку Султана чуть было в прошлом году воры не отравили. Теперь мы знаем, какие это были воры. Отравите-ка собачонку Загжевского, пригодится скелетик для выставки.

А Маша обводила тушью бесхитростные образцы древесных пород и говорила спокойно?

— Отравили и отравили. Если надо будет, и тебя, Нелли, отравим.

* * *

После выставки коры, в лагере, как всегда, летние каникулы осталось так мало учеников, а в частности туристов, что организованные прогулки стали невозможны. Не хватило бы людей на разведку. Гимназисты стали, как всегда, на летних каникулах, пошаливать со скуки, томиться: устроили «сахарный бунт»» за чаем, скандированно выкрикивая: «Чай не сладок» и что жена повара варит варенье. Учеников пожалела мать Загжевского. Она сказала, что желающие могут записаться у нее на квартире, чтобы идти с нею на трехдневную прогулку.

Почему-то к ее милому сердечному предложению все отнеслись с опаской.

— Идете на трехдневку? — спрашивал Скольцов мою сестру, встречая ее в аллее.

— А Загжевский идет? — спрашивала она. — И что мы, собственно, будем осматривать столько времени?

— Будем осматривать, говорят, замок Бузау, но, Бог его знает, стоит ли ввязываться. Ведь и латиниста с собой берут. Загжевский ваш побоится, конечно, испачкать новые штаны. А ваша сестра идет?

— У моей сестры слабое здоровье, она не пойдет, и Машка не пойдет. Она говорит, что ей, как туристке, смешно ходить на такие детские прогулочки. Она говорит, что мы бы в Бузау сходили в полдня. И потом она боится латиниста… А младший Загжевский идет?

— Он-то пойдет, но будет ли этому рада его мать?

Вечером, накануне прогулки, желающих насчитывалось больше 20 человек (много мелочи и детей персонала), и дежурная ночная воспитательница спросила меня подозрительно, почему я не записана и нахожусь в ажиотаже.

— А Загжевский идет? — спросила она меня.

— Раз я не иду, значит, и он не идет, — ответила я холодно.

Они уходили в 10 часов утра при полном солнцепеке с заунывной песней на устах: «Замело тебя снегом, Россия», без знамени. Сзади нестройной группы криво ехал на велосипеде старший Сокольцов. Брат Загжевского уже был чем-то недоволен. Он уже не разговаривал с туристкой Инессой Аше и уверял свою мать, что нужно просто съездить на автобусе в Цвитау, в кинематограф.

Они пришли через два дня. Платье моей сестры было замарано и плохо застирано.

— Если ты — сестра, — сказала она мне, — то ты не будешь здороваться с обоими Сокольцовыми, Терлецким, младшим Загжевским, Шмариным и…

— Хорошо, я не буду здороваться со всеми мальчиками, бывшими с вами, — сказала я понятливо, — но расскажи мне…

— Я все расскажу, — сказала сестра, — я всем это расскажу. Я и директору повторю то же самое.

И вот постепенно картина прогулки вырисовалась во всей своей нелепости. Кое о чем мы догадались, когда в лагерь прибежал отставший от главного ядра Шмарин, иногда довозимый крестьянами, и сказал, что он «не мог». Этого буревестника сразу же сводили к инспектору, и маленький Шмарин бормотал плача что-то про сырой рис и пиво. Его на всякий случай не наказали, решили подождать прихода руководительницы Загжевской, а старший сын ее очень взволновался и, вразрез со своими привычками, долго говорил со мной и Машей в аллее и признавался, что боится за мать.

— Компания — сброд, мой брат — хулиган, а туристы не признают никакого авторитета, кроме своего прямого начальства. Как вы думаете, ваша сестра слушается мою мать?

— Слушается, — отвечала я с уверенностью, — конечно. Слушается и защищает.

И вот что рассказала моя сестра:

— С этим младшим Загжевским мы поссорились сразу. Инесса сказана про него (около деревни Вранов), что он взял с собой фотографический аппарат без пленки, электрический фонарь без батареи и голову без мозгов. Тогда он ушел вперед, громко крича и оскорбляя туристов, и жалел, что не остался на субботу в лагере, потому что, может быть, разрешили танцы, а в кино идет картина «Нибелунги». Сокольцовы его поддержали и сказали, что они нарочно никогда не записывались в туристы, чтобы не валять дурака по дорогам. При этом старший Сокольцов наезжал нам на ноги велосипедом или уезжал в соседние деревни и привозил маленькие яблоки, зная, что у нас в кружке запрещено воровать. А Шмарин шел сзади и рассказывал потихоньку такой анекдот, что Инесса заплакала, а я не поняла. Потом мы увидели завод, и какой-то человек, инженер, узнал, что мы — русские, и стал страшно приглашать осмотреть этот пивной завод. Он был русский и не видал русских четыре года. Он сказал, что он слыхал о нашей необыкновенной гимназии и рад случаю. Мы свернули по дорожке на завод и стали пить пиво. Сначала — потому что было жарко, а потом — кто больше выпьет. Пришли две чешские барышни Маня и Зденя, и в комнате инженера Сокольцовы, Терлицкий и младший Загжевский танцевали с ними по очереди и пели по-чешски под граммофон: «Андулька, Андулька, Андуличка…» Они были пьяны и потом пошли купаться с инженером, тут же у завода. Латинист нырял и приговаривал: «Морава, наша Ривьера». А младший Загжевский стал на холмик и говорит мне тонким голосом: «Я — будто рыбка, а ты — рыбак. Я нырку, а ты меня лови». Я говорю. «Я с тобой в ссоре. Я с тобой на «ты» не переходила, пожалей свою мать». А мадам Загжевская обиделась на Зденю и Майю, все время запрещала пить и уводила нас от реки. Мы наконец пошли дальше по дороге, и все пели: «Андулька, Андулька, Андуличка…» А младший Загжевский остался на заводе с Маней и Зденей и сказал, что догонит. Тут Сокольцов стал учить меня ездить на велосипеде и загнал нарочно в кучу грязи. Я совсем перестала с ним разговаривать и плакала. А что касается еды, то мы с утра ничего не ели, потому что не напекли котлет, и в одном доме мы стали варить свой рис, я стирала свое платье и, когда ужинала, надела пальто мадам Загжевской. После ужина ушел Шмарин, и мы его долго искали. А Сокольцовы предлагали идти ночевать на завод, обратно, но мы ночевали на сеновале и решили объявить мальчикам бойкот. Мальчики сказали, что они очень рады, а громче всех кричал пьяный младший Загжевский и говорил, что он — взрослый и что Бог с ними, с замками, потому что он не турист, слава Богу. Но утром мы все-таки пришли в деревню Бузау и смотрели на замок снизу: он реставрирован и стоит на горе. Мимо нас шли люди со значками на дорогих палках и подымались вверх, где, кажется, была площадка для туристов и продавались стаканчики с видами. Но тут выяснилось, что дальше идти невозможно, никто не слушался, не было организации, как у нас в кружке. «Раз так, — сказала мадам Загжевская, — то мы пойдем обратно», — и поссорилась с латинистом. Латинист сказал, что пожалуется учителю словесности на меня с Инессой, как на туристок, потому что мы устроили разлад. И мы быстро шли назад, расспрашивая крестьян о Шмарине. А младший Загжевский неискренно хохотал и делал вид, что снимает пустым аппаратом, как мы плачем. Если ты сестра, то не будешь с ним раскланиваться.

Я под каким-то пустячным предлогом пошла на квартиру Загжевских. Загжевский читал книжку «Dorian Grag», лежа в шезлонге, а брат его, загорелый, красный, быстро обрезал фотографии — виды лагеря. Матери их не было дома.

Не стесняясь меня, младший Загжевский продолжал, по-видимому, свою оправдательную речь:

— Если туристки не умеют гулять, то пускай сидят дома. Мама была на их стороне и со мною не разговаривает. Я перееду жить в барак. Ты почему, — грубо спросил он брата, — не отпечатал заказанные фотографии? Мика Кузякина уже заходила.

— Вы видите, — сказал мне Загжевский, — вас там только не хватало.

— Моя сестра была верна вашей матери до конца, — ответила я и вдруг ощутила желание защищать младшего Загжевского.

Разбирали дело по частям. Запретили частную инициативу прогулок. Наказали мальчиков, Шмарина особо. Девочек послали в бельевую штопать носки и простыни, чтоб «они не скучали летом». А туристок выделили и передали на суд кружка… Лояльный по отношению к администрации, кружок (последний из остающихся), обошелся с Инессой Аше и моею сестрою сурово.