Избранница Наполеона
Шрифт:
— Знаю, знаю, о чем ты думаешь, — ворчит он. — Но повторного цирка не будет. Мир увидит, что Бонапарты едины! И не только Бонапарты. Богарне — тоже.
— Ваши приемные дети тоже будут?
Я откровенно шокирован. Император сухо кивает.
— Евгений приезжает из Италии, а Гортензию я уже оповестил, что ей предстоит стать при новой императрице статс-дамой.
Я изо всех сил стараюсь не показать, что я думаю о человеке, способном сначала заставить свою двадцатишестилетнюю падчерицу смотреть, как прилюдно выставляют за дверь ее мать, а потом приказать ей прислуживать своей новой молоденькой жене. Мне представляется Гортензия с ее каштановыми волосами и бледными, невинными глазками. «Да, ваше величество. Нет, ваше величество. Конечно, ваше величество». Не жизнь, а сплошное угодничество — сначала взбалмошной мамаше, затем своему мужу Луи Бонапарту, вздорному голландскому королю, и вот теперь — второй императрице Франции.
— На сей раз все будет отлично, — уверен он. — Привезти австрийскую принцессу я поручаю Каролине, а ты поедешь с ней, чтобы дать мне потом полный отчет.
— Ваше величество? — О новом поручении я слышу впервые.
— При этом дворе есть еще кто-нибудь, кто скажет мне правду?
Я задумываюсь.
— Нет.
— Поэтому-то ты мне и нужен. Когда вы прибудете в Компьень, ты будешь поражен. Завтра я лично еду туда, дабы убедиться, что все покои императрицы надлежащим образом обставлены заново.
— Ваше величество идет на большие расходы… — Реплика вполне нейтральная, но воспринять ее можно по-разному. Однако Наполеон улыбается.
— Этот брак предначертан мне судьбой. Габсбургская принцесса, плодовитая как крольчиха. Я даже нанял того же мастера церемоний, который обслуживал Людовика Шестнадцатого и Марию-Антуанетту.
— Не боитесь, что люди воспримут это как дурной знак?
— И пускай, раз они такие идиоты! — гремит он, и серые глаза его расширяются, как у одержимого. — Почему ты так говоришь? — вдруг восклицает Наполеон. — Разве в народе уже болтают?
— Не знаю, — признаюсь я. — Но как только речь заходит о Людовике Шестнадцатом…
— Тогда они должны понимать, что это брак огромной значимости. Я все уже распланировал, — сообщает он. — Будут фейерверки, будут пиры, и двум тысячам осужденных я смягчу приговор. За два месяца я заново обустрою весь Компьенский дворец. Работы там ведутся днем и ночью.
— И она этого ждет?
— Этого жду я. Я — император Франции.
Да, и это вопреки Революции, которая была призвана положить конец подобным титулам. Он замечает мое сомнение, и шея его багровеет.
— Что?
— Ничего, сир.
— Что у тебя там в голове? А ну, выкладывай! Слово в слово! — приказывает он.
— Не титул красит человека, — отвечаю я, — а человек — титул. — Это цитата из Макиавелли.
Он замирает, обдумывая, как это применимо к нему, и понимает, о чем я. По сути, что такого великого в его императорском титуле? Но поскольку народ убежден в обратном, то будет гнуть спину на строительстве, ремонте, обустройстве. Парижане будут жить рабами своей новой императрицы, пока в их глазах блеск ее короны не померкнет. Это случилось двадцать лет назад, и нет причин думать, что не случится опять.
— Правительство народа лучше правительства князей, — отвечает он мне цитатой на цитату. — Ты в это веришь?
— Я еще слишком молод и неопытен, ваше величество, чтобы судить об этом. Но в свободу я верю.
Он ухмыляется.
— Ну, разумеется. В свободу для народа Гаити и остальных колоний.
— Да, — нахально отвечаю я. — И только по счастливой случайности ваша мама не родилась рабыней на Мартинике.
Между нами повисает молчание, и под его пристальным взглядом я весь напрягаюсь.
— Когда-то я считал, что генерал Туссен Лувертюр — самая большая угроза для Гаити, — говорит он. — Но возможно, я ошибался.
Он продолжает следить за мной, а я гадаю, что сделали с Лувертюром французы, когда захватили. Потом Наполеон неожиданно смеется.
— На Мартинике? — повторяет он и хлопает меня по спине. — Ты, Поль, никогда не успокоишься, да?
— Ваше величество?
— Ты действительно полагаешь, что когда-нибудь я поменяю убеждения? Но можешь мне поверить, — уже серьезно продолжает он, — сколько будут существовать люди на земле, столько их будут порабощать другие.
— Тот факт, что рабство существует, еще не означает, что это правильно. — Я твержу свое, но он в хорошем настроении, ведь впереди у него свадьба. Когда, как не сейчас, предлагать ему иное мнение и дискутировать?
Он недолго взвешивает мой аргумент и пожимает плечами.
— Поль, так устроен мир. Будь доволен, что твой остров свободен — пока. — Он переводит мое внимание на последний из деревянных сундуков, давая понять, что дискуссия окончена. — Для Жозефины, — поясняет он. Внутри — дорогой фарфоровый сервиз. Севрского фарфора. — Как думаешь, она оценит?
Мне хочется ответить, что обручальное кольцо оценила бы больше, но любой король не так толерантен к правде, как простой человек.
— Да. Она сможет устраивать роскошные приемы.
Он бросает взгляд на письмо на столе Меневаля. Имя адресата я прочесть не могу, но дату вижу. 17 июля 1796 года.
— Представляешь, она их все сохранила!
— Кто, ваше величество?
— Жозефина. Это письмо она вернула мне вчера. Когда-то я сходил от нее с ума. — Он берет в руки письмо, и, хотя прошло тринадцать лет, чернила на нем еще не поблекли. Император протягивает его мне и тихо говорит: — Сам взгляни.
В письме нет обращения к Жозефине, но адресат ясен и так.
«Я получил твое письмо, мой обожаемый друг. Оно наполнило мое сердце радостью. Я благодарен тебе за то, что взяла на себя труд послать мне известие. Надеюсь, сегодня тебе получше. Я уверен, ты уже поправилась. Я серьезно желаю, чтобы ты ездила верхом: это непременно пойдет тебе на пользу.
С тех пор как от тебя уехал, я постоянно пребываю в подавленном настроении. Мое счастье в том, чтобы быть подле тебя. Непрестанно мысленно возвращаюсь к твоим ласкам, твоим слезам, твоей любви и нежной заботе. Прелести несравненной Жозефины по-прежнему разжигают жар и пламя в моем сердце.
Когда освобожусь ото всех волнений и изнуряющих трудов, смогу ли я проводить с тобой все свое время, будет ли моим единственным занятием любить тебя и думать о счастье, говорить тебе и доказывать это? Я пошлю тебе твою лошадь, но все же надеюсь, ты сможешь скоро ко мне приехать.
Еще недавно я думал, что горячо люблю тебя, но после того, как мы разлучились, я чувствую, что люблю тебя в тысячу раз сильнее. С тех пор, как я тебя знаю, мое обожание растет день ото дня. Это доказывает, что максима Лабрюйера о том, что «любовь приходит внезапно», не верна. Все в природе имеет свой ход развития и различные стадии роста.
Ах, заклинаю: дай мне увидеть хоть какой-нибудь твой недостаток! Не будь такой красивой, такой изящной, такой любящей, а главное — не тревожься так сильно и никогда не плачь. Твои слезы лишают меня разума и воспламеняют кровь. Поверь, не в моих силах думать о чем-то ином кроме тебя или иметь желания, коими я не мог бы поделиться с тобой.
Обрети покой. Быстрее восстанавливай свое здоровье. Приезжай ко мне, дабы мы хотя бы перед смертью могли сказать: «У нас было столько счастливых дней!» Миллион поцелуев, а один — даже твоему Фортюне, хоть он и злой.
— А кто это — Фортюне? — наконец спрашиваю я.
— Ее левретка. Она от этого пса была без ума. Во время революции дети даже приносили его с собой на свидания к ней в тюрьму, — вспоминает он. — Все в прошлом… — Он качает головой. — Я распорядился, чтобы все придворные навещали ее в Мальмезоне. Скучать она не будет, — заверяет он. На мгновение меня трогает его сочувственный тон. Но тут он кладет руку себе за пазуху и добавляет: — Она меня обожает, Поль. Я могу еще семь раз жениться на ком хочу, но она все равно будет во мне нуждаться. Вот что важно.