Чтение онлайн

Церемония короткая. Мой дядя участвует в ней от лица Наполеона, и французский представитель делает соответствующую запись о состоявшемся обряде. По окончании — никакого празднования. Если бы я выходила замуж за кого-то другого, пусть даже за бедного чиновника, города были бы полны ликования и веселья. Все бы пели и плясали. Каждую повозку украшали бы цветы, и площади и улицы утопали бы в вине. Но сейчас ни у кого нет праздничного настроения. Австрия разбита, ее царствующий дом унижен, и императора из династии Габсбургов принудили отдать дочь в жены сыну мелкого корсиканского дворянина.

На улице пошел легкий снежок, и я спрашиваю себя, а бывает ли снег во Франции. Наверное, бывает. Но, по правде говоря, я не знаю.

Обратно в Шенбрунн мы возвращаемся в молчании. Даже Меттерних ничего не говорит. Но прежде чем попрощаться на обледенелых ступенях дворца, князь жестом просит меня задержаться.

Я останавливаюсь, он наклоняется и шепчет мне на ухо:

— Гордость — не та черта, какую французы ценят в своих правителях. Одну свою королеву они казнили и за меньшие прегрешения.

Я изучаю его в холодном свете раннего вечера. Нос у него покраснел, а щеки разрумянились, но глаза ясные и настороженные.

— Хотите сказать, я в опасности?

— Вашу двоюродную тетку обезглавили семнадцать лет назад. — Он делает короткую паузу и добавляет: — Народ-то все тот же!

Я смотрю, как он исчезает в недрах дворца вслед за моим отцом и мачехой. Мне непереносима даже мысль о том, что им могут привезти известие о моей казни, о том, что толпа французов растерзала меня на куски, оторвала руки и ноги, как княгине де Ламбаль, или отправила на гильотину. Я стану себя хорошо вести. Буду исполнять свой долг дочери и королевы. Буду достойной своих предков Габсбургов. Но когда я стану молиться, я буду по-прежнему Марией-Люцией.

Пусть хоть Господь знает мое настоящее имя.

Я вхожу в Шенбрунн и один за другим обхожу залы своего родного дома, стараясь получше запечатлеть их в своей памяти. Освещенные пламенем свечей парадные залы с расписными потолками, мраморные камины, возле которых мы с сестрами играли в куклы и рисовали домики под заснеженными крышами. Я избегаю любопытных взглядов придворных, ни на кого не смотрю, ведь всем хочется переброситься со мной напоследок парой слов.

Вместо этого я поспешно направляюсь к себе в студию. Дверь открыта, и я вхожу. И сразу меня пробирает дрожь. Огонь не разожжен, и здесь очень холодно. Я плотнее закутываюсь в плащ и обхожу студию. По всем стенам развешаны в рамах портреты моих родных: сестры, братья, дяди, кузены… Многие поколения Габсбургов, чьи лица я уже больше никогда не увижу. А на мольберте в дальнем конце комнаты стоит портрет моей самой младшей сестры, Анны. Мне уже не успеть его закончить. Я смотрю на ее милое детское личико и пытаюсь представить, какой она будет в девять, в двенадцать, пятнадцать лет.

— Так и знала, что найду тебя здесь. — В дверях стоит моя мачеха, Мария, из холла на нее падает свет канделябров, и она как будто в золотой раме.

— Отец сказал, чтобы я прощалась, — говорю я и зажмуриваюсь, чтобы не заплакать. — Я буду по тебе очень скучать. И по отцу. И по Шенбрунну.

— Может, ты еще вернешься. Не вижу в этом ничего невозможного. — В ее голосе слышится отчаяние. Она идет ко мне через комнату. — Может быть, он разрешит тебе нас навещать. — Она берет меня за руку. — Будь с ним подобрее, — советует она. — Пусть думает, что ты влюблена. Когда он возьмет тебя в первый раз… — Я вздрагиваю. — Ты теперь замужняя женщина. Это непременно произойдет. — Да, но я старалась не думать об этом. — Так вот, когда он тебя возьмет, попроси его сделать это еще раз. — Я в недоумении, но она кивает. — Им нравится думать, что они неотразимы. Если будешь ублажать его в постели, он станет ублажать тебя во всем остальном.

Я стараюсь не думать о том, что Мария делает это с моим отцом, но она ведь не только моя подруга, но и жена моего отца, она обязана это делать.

— И никогда не берись с ним состязаться. Ни в чем!

Я хмурю лоб.

— Ты когда-нибудь видела, чтобы я во что-то играла?

— Непрерывно! В шахматы. Если он предложит партию, тебе следует отказаться. Или поддаться и проиграть.

— Ни за что! — Вот уж чего я никогда не сумею. Но тут я вспоминаю о предостережении Меттерниха и умолкаю.

— Не надо быть такой гордой! — Внезапно я начинаю думать о том, как изменил Марию брак с моим отцом. Заставил измениться. Она кладет голову мне на плечо, я улавливаю запах лаванды в ее волосах. — Ближе тебя у меня никогда друга не было, — шепчет она.

Дальше прощание с двором мы продолжаем вместе. Сначала я иду к своей няне Юдифь, которая растила меня с пеленок. Она гладит меня по волосам и велит не плакать.

— Он был очень добр к евреям. Может, это Божий промысел.

— Надеюсь, — шепотом отвечаю я.

Но что если никакого промысла у Господа нет? Что если Он забыл о Габсбургах-Лотарингских?

Потом я иду навестить своих фрейлин. И наконец, отправляюсь в детскую к братишкам и сестренкам. Здесь царит полное замешательство. В свои восемь лет мой брат Карл вообще не понимает, что такое брак. Когда появляется отец — он пришел пожелать детям доброй ночи, — ему приходится объяснять, что значит быть женатым или замужем.

— Значит, я тоже уеду? — спрашивает братишка.

— Нет, потому что ты мальчик, — говорит отец.

— А Анна уедет? — спрашивает Карл, и теперь Анна совсем безутешна.

Сердце разрывается, глядя на сотрясающие ее рыдания. Я обнимаю сестренку.

— Ш-ш-ш. — Я глажу ее по головке. Волосы у нас с ней одного цвета — золотистые.

— Я не хочу уезжать!

— Ты никуда и не уедешь, — обещаю я.

— Но я хочу, чтобы ты тоже не уезжала!

— Лучше поцелуй сестренку и пожелай спокойной ночи, — встревает отец. — А потом мы с тобой проводим Марию в ее спальню, — предлагает он, чтобы утешить девочку. Анна кивает. И мы вместе идем по дворцу, в последний раз — как одна семья.

Дворец Тюильри, Париж

Март 1810 года

— Я хочу, чтобы ты научила меня вальсировать.

Я недоуменно смотрю на брата в военном мундире и ботфортах. Я явно что-то недослышала.

— С каких это пор тебя потянуло на вальс? — спрашиваю я. Это нелепо. Нет, это смехотворно! В свои сорок лет он ни разу не танцевал, даже со мной.

— Думаю, моей жене это понравится, — говорит Наполеон, и я чувствую, как у меня моментально подскакивает температура. Так вот зачем он вызвал меня к себе в кабинет. Не для какой-то великой цели, а чтобы помочь ему произвести впечатление на эту австрийскую девку.

— А вот и нет!

— Как это понимать? — Он встает из-за стола, но меня не испугаешь.

— Я не могу учить тебя танцам. Я не преподаватель.

— Ты танцуешь лучше всех в Париже.

— И это происходит само собой. — Я улыбаюсь. — А как учить других, я понятия не имею.