Чтение онлайн

— В Штутгарте, конечно, делать нечего, — говорит Каролина, а Колетт тем временем втыкает мне в волосы черепаховые гребни. — Зато в Компьене…

Дамы переглядываются. Они не знают, что тот гаитянский слуга уже сказал мне, что в этом городе меня будет ждать мой супруг.

— Да, там к нам примкнет князь Меттерних, — говорит королева Каролина.

— К нам присоединится князь Меттерних? — спрашиваю я. — Я думала, он будет встречать нас в Париже.

Обе дамы сверху вниз смотрят на меня, они будто забыли, что я понимаю французский. Каролина загадочно пожимает плечами, а я задаю себе вопрос, хорошо ли она знает князя.

Колетт делает шаг назад и оценивает свою работу, а на меня вдруг начинает давить просторная спальня королевы. Огонь кажется чересчур жарким, да и кровать стоит слишком близко. А что это у меня в волосах? Я наклоняюсь к зеркалу и вижу черепаховую камею с изображением Александра Македонского. Да они все помешались! Помешались на завоеваниях и амбициях.

— Ну как? — спрашивает фрейлина, и золовка окидывает меня оценивающим взглядом.

— Сойдет. — Королева поворачивается ко мне. Потом бросает сердитый взгляд на Зиги. — Готовы?

— Вы говорили, отъезд в восемь. А сейчас только половина. — Это были ее слова, не мои.

— Тогда прощайтесь, с кем хотели. И найдите, кто будет заниматься вашей псиной!

Они обе удаляются, а я бросаюсь к своему малышу-спаниелю.

— Мария о тебе хорошо позаботится, — обещаю я. Он прижимает голову к полу, и я уверена, он понял мои слова. — Я попрошу Адама отвезти тебя назад в Вену, — говорю я с поддельным энтузиазмом. Но Зиги жалобно скулит, и я думаю о том, как мой экипаж ускачет вдаль без него. Руки начинают дрожать. Мы с ним неразлучны. Я знаю, какой он издает звук, когда голоден, и как он лает, чтобы привлечь внимание. Я знаю, когда он устал, а когда просто ленится. Я могу определить, чем вызвано его беспокойство, — например, солдаты во дворе чересчур расшумелись. Я дала Марии в письме подробные инструкции по уходу за Зиги.

Мы ложимся вместе на постель, на ту половину, что до утра занимал Адам, и спаниель лижет мне руку, а я рыдаю. Когда приходит Адам, глаза у меня от слез едва открываются.

— Мария!

— Мари, — поправляю я и чувствую его отчаяние. Он заключает меня в объятия, и мне плевать, даже если нас увидят французские слуги.

— Ты ведь отвезешь Зиги домой, правда? — шепчу я.

— Я буду заботиться о нем до тех самых пор, пока мы снова не будем вместе.

Я вскидываю глаза.

— Я замужняя женщина, — напоминаю я, хотя сама эта фраза вызывает у меня отвращение.

— В моих глазах — нет. И в глазах Господа тоже.

Справедливость этих слов повергает меня в оторопь. Действительно, ведь Папа Римский до сих пор не отпустил Наполеону грех развода; он женится на мне без церковного благословения.

Адам берет меня за руку и нежно перебирает пальцы.

— В Делене меня оставили на поле боя, сочтя убитым, — начинает он. — Французы не считали мою жизнь достойной спасения, и их капитан хотел бросить меня на волю мародеров и воронов.

У меня сводит живот, но я смахиваю слезы и продолжаю смотреть ему в лицо.

— В те предрассветные часы рядом со мной никого не было, одни гниющие останки. Но я помню, как на следующий день надо мной наклонился какой-то солдат. Он был француз и, увидев, что я еще дышу, вспомнил лишь несколько немецких слов: «Как велика твоя вера?»

Я кивнул, что понимаю, что он имеет в виду. Он хотел узнать, верю ли я, что поправлюсь. Не хотел уговаривать своего командира брать меня, если я буду только обузой и все равно умру. Я сказал, что верю в изречение Святого Августина: что истинно верующий должен верить в то, чего нельзя увидеть, и что наградой за эту веру становится возможность видеть то, во что веришь. Я уже тогда, лежа под дождем, знал, что моя жизнь не кончена. Я поправлюсь. Я не знал, когда и как. Я не ждал, что французы вернутся за мертвыми или что они повезут меня в Париж и станут выхаживать, пока я не поправлюсь. И сейчас, Мария, я хочу, чтобы у тебя тоже была эта вера.

— Я постараюсь, Адам. Я буду очень стараться!

Перед замком Гагенау нас ждет кортеж из пятнадцати экипажей, готовый тронуться в путь во Францию. Лошади уже полны нетерпения, они негромко ржут и бьют копытами, но француженки не обращают на них никакого внимания. Они изо всех сил пытаются согреться. Я подхожу в своем новом муслиновом наряде, столь же не подходящем к зимней погоде, как и у них.

— Как они собираются тащить тебя через Мюнхен и Страсбург в таком одеянии? — недоумевает Адам и проводит рукой по легкой ткани моей накидки. Это замечает Каролина и поджимает губы. Несколько француженок прыскают, прикрывшись ручкой.

— До свидания, Адам, — прощаюсь я по-немецки, изображая достоинство и силу, каких у меня нет и в помине. Мне хочется навечно запечатлеть в памяти его облик.

Адам отвешивает церемонный поклон.

— Мы еще увидимся, моя милая, — прощается он по-немецки.

На фоне группы французских придворных он один похож на настоящего мужчину. Он выше и шире в плечах любого из них, руки у него сильнее, а грудь — шире. И у него на руках крохотная собачка. Зиги.

Я забираюсь в карету, в которой поеду вместе с королевой Каролиной и ее фрейлиной Колетт, потом отодвигаю занавеску и долго-долго смотрю на Адама и Зиги.

— Ну хватит! — рявкает Каролина, занимая свое место. Через окно она кричит кучеру: — Трогай! — даже не дав Колетт как следует устроиться.

— А как же Поль? — восклицает Колетт.

— Он едет следом.

Тишину разрывает щелчок хлыста, и я в последний раз вдыхаю воздух Австрии; дым сосновых дров из труб, когда в далеком поместье готовится печеночный паштет. Я все смотрю и смотрю из окна, пока Адам с Зиги не скрываются на горизонте.

— Ну, ладно, не так все и ужасно, — говорит Каролина, обращаясь к Колетт. Фрейлина почти мне ровесница, а внешне намного симпатичнее других. — Хоть постели нормальные были.

Колетт подавляет зевок.

— Долго нам ехать?

— До Мюнхена-то? — смеется Каролина. — Выспаться успеешь.

Колетт закатывает глаза. Кто-то убрал ее золотистые волосы в высокий пучок, открыв во всей красе крупные серьги с жемчугом. И хотя у нас с ней одинаково светлая кожа, в таком открытом платье я была бы бледна как смерть. Ей же следовало бы непрестанно заливаться стыдливым румянцем.

Обе женщины засыпают. Никто не удосуживается предложить мне подушечку или хотя бы одно из четырех одеял, которыми укуталась Колетт. Я для них как посылка, которую надлежит забрать и доставить в Компьень.

Чтобы не думать о том, что я оставила позади, я смотрю в окно на проплывающие мимо деревушки. Какая она, Франция? Там теплее, разумеется. И страна более оживленная. Отец говорил, что в Тюильри такое множество придворных, что они не могут одновременно обедать. И что как только я приеду, мне выделят двести собственных слуг, в том числе пажей и фрейлин, которых придется чем-то занимать. Понятия не имею, что с такой армией слуг делала Жозефина. И с чего это император решил, что я буду такой же экстравагантной. Хотя одеяло от Колетт мне бы сейчас не помешало. Я как-никак теперь императрица и вполне могу взять одно без ее разрешения. Но в то же время я из Габсбургов и скорее замерзну, чем позволю себе такую бесцеремонность.