Чтение онлайн

— Не надейся! — отрезала Барбара. — Именно туда я и еду!

Несколько минут спустя, украсив себя драгоценностями, стоимостью тысяч в сорок, и двумя мушками — из коих одна, под правым глазом, должна была привлекать взоры к прелестным чертам ее носительницы, а вторая, возле рта, подчеркивать полноту губ, — она направилась смотреть новую пьесу Драйдена «Королева-девственница». Роль Флоримел в ней играла некая Элинор Гвин, к которой, как уверяли, король был весьма неравнодушен, — хотя в действительности он гораздо короче знал другую актрису того же театра по имени Молль Давье.

— Якшаться с комедиантками! — бормотала Барбара по дороге. — Нет, это уж слишком!

Она представляла, как войдет сейчас в свою ложу, рядом с королевской, и с холодным презрением воззрится на сцену, и тогда он, быть может, сравнит ее с той простолюдинкой, которая, как уверяют, пленила его плясками и лицедейством.

Занимая свое место и оборачиваясь к сцене, она немедленно ощутила на себе взгляды всего зрительного зала, однако не выказала при этом ни малейшего беспокойства.

Ей нравилось внимание простых лондонцев, и она была рада, что надела сегодня свои лучшие драгоценности и любимую шляпу с желтым пером. Все смотрели на нее в немом восхищении. Точнее, все, кроме короля и его брата, и это приводило Барбару в бешенство.

Элинор Гвин, размалеванная пигалица со взбитыми локонами, как раз изощрялась на сцене в грубоватом лондонском острословии, вероятно, вполне годившемся для ее роли. «Презренная актерка!» — внутренне кипела Барбара. Однако король и герцог не сводили с нее глаз, и девица это явно чувствовала, поскольку то и дело бросала в королевскую ложу самые дерзкие взгляды.

Король, конечно, заметил Барбару, но в последнее время он сделался совершенно равнодушен и к ней самой, и даже к ее непредсказуемым выходкам. Теперь он неотрывно следил за сценой. Неожиданно внимание леди Кастлмейн привлек один из актеров. Барбара была поражена. Да, этакого красавца ей, Пожалуй, встречать еще не приходилось. А какое великолепное сложение! Ее голубые глаза сощурились и по-особенному заблестели. Что ж, возможно, в этих комедиантах и впрямь что-то есть!

Обернувшись к стоящей за ее спиною служанке, она молча указала на заинтересовавшего ее актера.

— Это Карл Харт, миледи. Говорят, что Элинор Гвин — его любовница.

Барбара чуть не расхохоталась.

— Ступай к господину Карлу Харту, — сказала она служанке, — и передай ему, что он может меня навестить.

— Навестить... вашу милость?..

— Ты что, оглохла? Я сказала, навестить. Да вели ему не опаздывать. Я буду ждать его сегодня вечером ровно в восемь.

Женщина застыла на миг, однако уже в следующую секунду сорвалась с места и, зная нравы хозяйки, заторопилась выполнять поручение.

Барбара откинулась в кресле, уже успокоенно следя за королем в кресле, за его пассией на сцене и за пьесой, которая, кажется, подходила к концу.

— До сорока я намерена цвести и пышнеть! — нахально заявляла в этот момент пигалица на подмостках. — А с первой своей морщинкой я незаметно исчезну, и никто тай и не догадается, что мне уже перевалило за двадцать пять.

Зрители взревели от восторга.

— Спляши-ка джигу, Нелли! — послышалось со всех сторон. — Спляши джигу!..

Девица, подойдя к краю сцены, продолжала переговариваться со зрителями, король смеялся, и вместе со всеми хлопал в ладоши.

«Карл Харт, — думала Барбара. — Вот это красавец!» И как только она раньше не догадалась искать себе возлюбленных в театре? Однако забавно будет увести любовника у этой нахалки, которая осмеливается бросать томные взоры на самого короля!..

Король теперь бывал у Барбары нечасто, с королевой же обращался по-дружески ровно, однако та незабвенная идиллия их медового месяца по-прежнему оставалась для Екатерины недостижимой мечтой. Нравы двора, по наблюдениям королевы, с годами становились все порочнее.

Особенно наглядной в этом смысле оказалась скандальная история, происшедшая с Бэкингемом. Граф Шрусбери, обвинив герцога в совращении своей супруги, вызвал его на дуэль. Холодным январским днем противники сошлись, но тут их секунданты повздорили между собою и тоже решили драться. При этом один из них был убит, другой тяжело ранен, и герцогу с графом пришлось выяснять свои отношения уже без секундантов. Во время дуэли Бэкингем смертельно ранил Шрусбери, после чего, промучившись неделю, граф умер. Еще до кончины Шрусбери палата общин разразилась небывалым негодованием по поводу дуэлей, так что король пообещал отныне сурово взыскивать с дуэлянтов. Здравомыслящим людям казалось кощунственным, что один из первых министров страны мог ввязаться в кровопролитный поединок из-за любовницы. Когда Шрусбери скончался, Бэкингема едва не изгнали из «Кабала». По Лондону ползли самые немыслимые слухи. Говорили, что сама леди Шрусбери, переодетая пажом, держала под уздцы лошадь своего возлюбленного, пока тот расправлялся с ее супругом, и что, когда все было кончено, любовники, не в силах совладать со своей похотью, удовлетворили ее прямо там же, на месте, несмотря на то, что Бэкингем еще не смыл с себя кровь несчастного графа.

Бэкингем отнесся к осуждению ближних с полнейшим равнодушием. Как только леди Шрусбери овдовела, он перевез ее в Уоллингфорд-хаус, где проживала герцогиня Бэкингем, и когда та в смятении воскликнула, что не может же она оставаться под одной крышей с любовницей своего супруга, невозмутимо ответил: «Я тоже так полагаю, мадам. Поэтому я уже велел заложить вашу карету, чтобы вы могли переехать обратно к отцу».

Одних столь неожиданный оборот событий поразил, других лишь позабавил: в конце концов, если король содержит едва ли не гарем, стоит ли удивляться, что и его приближенные желают следовать монаршему примеру.

Леди Кастлмейн и прежде никогда не довольствовалась одним любовником, с годами же ей, видимо, требовалось их все больше и больше.

После Карла Харта она почувствовала особенный интерес к актерам.

Однажды, скрыв лицо под маской и завернувшись в длинный плащ, она отправилась на ярмарку святого Варфоломея, где увидела канатоходца, вмиг пленившего ее воображение. Она выяснила, что канатоходца зовут Якоб Хилл, и приказала немедленно после представления доставить его в ее апартаменты.

Юноша выказал столь необычайные способности, что она тут же назначила ему жалованье, о каком он не мог даже мечтать, и предложила ему сменить свою утомительную и неблагодарную работу на более интересную.

Словом, как и король, она находила для себя все больше развлечений за пределами двора.

Екатерине оставалось лишь смириться со своей участью и довольствоваться добрыми вестями, приходившими к ней из родной Португалии. Ее младшему брату все-таки удалось утвердиться на троне; их невестка, поддавшись на уговоры Педро, развелась с Альфонсо и вышла за него. Таким образом, Альфонсо незаметно исчез из поля зрения, и в Португалии установилось относительное спокойствие. Екатерина начала даже надеяться, что когда-нибудь обещанное матушкой приданое будет выплачено Карлу. И она опять поражалась великодушию своего супруга, который лишь однажды, выведенный из себя ее упорным нежеланием внять его мольбам, намекнул на то, что приданое, ради которого и задумывался этот брак, так и не было выплачено полностью.

И Екатерина, исполненная смирения и печали, продолжала нежно любить своего супруга. Когда-нибудь, думала она, пресытившись разгульной жизнью, он обратится к той, которую, в тот далекий и краткий медовый месяц, он заставил уверовать в свою любовь — и сделал счастливейшей из женщин.

Именно в это время в Лондон вернулась Фрэнсис Стюарт.

Король принял весть об ее приезде спокойно; все, однако, ждали дальнейшего развития событий. Барбара тревожилась. У нее была уже целая труппа любовников, но при этом она отнюдь не собиралась сдавать завоеванных позиций и держалась как maitresse en titre. Ее, правда, несколько обескураживало то обстоятельство, что ее растущая любвеобильность нимало не заботила короля. «Как-то все обернется теперь, когда вернулась Фрэнсис? — думала Барбара. — Ведь, будучи замужней женщиной, супругой герцога Ричмонда и Леннокса, она может взглянуть на любовную связь с королем гораздо благосклоннее, чем прежде. Если так, — размышляла Барбара, — то это будет самая грозная из моих соперниц».