Чтение онлайн

— Принеси-ка два подсвечника из ризницы и поставь их на пьедестале…

Только я вышла из часовни, как сразу же окунулась в непроглядную темень бокового нефа. Посередине костела на паркетном полу виднелось пятно света. В центре его лежал крест. Возле него ползали на коленях, то припадая к кафельному полу, то вознося руки кверху, темные фигуры, похожие на черные флажки, которые насадили на древко, и они то взлетают к потолку, то вновь распластываются по земле.

«Ужасно печально, — подумала я, — словно во всем свете нет уже ничего, кроме теней. Даже жить не хочется».

И тут же я наткнулась на пару, уже один вид которой свидетельствовал о страстном желании жить. Девушка, приподнявшись на цыпочки, страстным, тихим голосом шептала что-то на ухо склонившемуся к ней мужчине. Он держал ее под руку. Ее лоб упирался ему в щеку. На шум моих шагов она обернулась и подбежала ко мне.

— Знаешь, я тебя искала по всему костелу.

— Я видела — как же…

— Меня сестра Алоиза прислала за манипуляжами ксендза-пробоща. Он говорил, что нужно их заштопать… — Наклонив голову, она продолжала еще более тихим мечтательным голосом: — Он сказал, что сразу же после пасхи мы поженимся…

— Кто сказал — ксендз-пробощ?

— Ох нет! Мой нареченный…

«Мой нареченный» — эти слова не переставали звучать в моих ушах, когда я чистила подсвечники, устанавливала кадушки с деревцами, перетаскивала тяжелые горшки с цветами, подметала пол в часовне и окропляла зелень водой. В голосе Гельки, когда она произносила эти слова, звучала гордость и сладость.

После пасхи и она покинет нас, как покинула в свое время Рузя. Была она моей подругой, а теперь здесь ничего-то ее уже не касается. Есть у нее свой нареченный.

Несмотря на то, что плащаница выглядела великолепно и в награду за свои труды я по возвращении в приют получила масляные оладьи, спать ложилась я грустная, как никогда.

Было еще совсем темно, когда, отбросив одеяло, я начала одеваться.

Гелька потянулась в кровати, зевнула и, не открывая глаз, спросила:

— Уже идешь? Еще пяти нет…

— У меня есть дело к служителю.

Гелька уселась на койке, широко развела руки, словно намереваясь кого-то обнять.

— Я так счастлива. Через неделю ничто из всего этого уже не будет меня касаться.

— Чем же ты будешь жить?

— Он получает в деревне место органиста. А я могла бы учить детей.

— Кто же будет тебе платить за это?

— Какая ты сегодня дотошная! Уж мой муж как-нибудь постарается, чтобы я не умерла с голоду.

— Как бы не так! — Расстроенная тем, что мне нужно идти убирать часовню, когда все еще храпят, я добавила с раздражением: — Он станет органистом, а ты будешь церковной привратницей. И должна будешь вычищать костел так же вот, как и я.

— Но он может и по-другому зарабатывать. Будет играть на свадьбах.

— Люди женятся и без музыки. А ты должна будешь целовать ручку ксендзовой прислуге, вот увидишь.

Гелька соскочила с кровати, обвила мою шею руками.

— Но ты мне сочувствуешь, правда? Я так ужасно хочу стать его женой. Ты должна быть на моей свадьбе. У него есть знакомый ксендз, который нам поможет, И ты тоже нам поможешь, хорошо?

— Хорошо… — великодушно обещала я. — А теперь пусти меня.

Гелька вскочила на койку, так что облако пыли поднялось над матрацем, и, вознеся обе руки кверху, запела: «Как заря, приход его…»

— А, вот видишь? — крикнула я с триумфом. — Это ведь совсем не свадебная песня, а всего лишь покаянная на великую пятницу! Вот увидишь, ты станешь церковной привратницей, пани органистова…

Смеясь, я выбежала из спальни…

Жена церковного служителя сказала мне через дверь, что муж поехал в лес за еловыми ветками для гроба Христова и что один из «римских солдафонов» [21] упился, а потому пожарная команда должна выделить другого.

Через боковую дверь и ризницу я пробралась внутрь костела, отодвинула решетку и вошла в часовню.

Стены были густо убраны еловыми ветками. Грядки с цветами притаились низко на полу, и только кустики солянки гордо возвышали свои ветки, увенчанные белыми соцветиями. Утопающая в полумраке и благовониях, полная торжественного обаяния, часовня предстала передо мною в совершенно ином свете.

Чем дольше я смотрела на алебастровую фигуру Иисуса, тем сильнее росло во мне радостно-тревожное ощущение, что через минуту должно произойти нечто неземное.

Вот под сводами возникнет шум. Белое облако отделится от каменного потолка и, отороченное мерцающим светом, опустится возле гроба. И я услышу голос: «Нет его — воскрес!»

Сердце начало биться у меня с такою силой, что перехватило дыхание. Я обернулась. То, что я не увидела ангела, совсем не разочаровало меня. И так все здесь было слишком прекрасно.

«Конечно, Иисуса здесь нет, — подумала я, — однако если он есть там, наверху, то может меня выслушать. — И тут же у меня вдруг вырвалось радостно, из самой глубины сердца: «Как заря, приход его…»

А потом я сразу как-то посерьезнела и, чтобы не могло быть ошибки в отношении моей просьбы, с которой обращаюсь в эту минуту, скандируя слова, я произнесла вполголоса:

— …Чтобы Гелька счастлива была с тем, кого любит, и чтобы он любил ее… чтобы они всегда были счастливы… чтобы я могла побывать на их свадьбе… дай им все то, что дать им можешь, о боже!..

Вставая с коленей, я подумала о том, что проработала до полуночи, украшая гроб Христов, и потому, может быть, господь Иисус не откажет мне в моей просьбе. Однако мечтательное настроение, неуловимое обаяние окружающего исчезли. Я почувствовала холод, каменный паркет показался мне плохо выметенным, несколько цветков завяло за ночь, две елки нужно было установить заново, потому что они накренились и могли свалиться. Было восемь часов утра, когда я возвратилась в приют. На веранде перед запертыми дверями стоял мужчина — с непокрытой головой, в сером плаще с пелериной. По этому одеянию и по черным вьющимся волосам я сразу же узнала его.

— Кароль!? Что ты здесь делаешь?

— У меня есть дело к матери-настоятельнице.

— Матушка не разговаривает по утрам с мужчинами. Она сейчас на молитве в часовне. Нужно прийти после обеда. Это значит — после полудня, потому что сегодня у нас великий пост и обеда не будет.

— Так я подожду, пока мать-настоятельница выйдет из часовни.

Он порылся в кармане, вынул черный гребешок и начал причесываться.

Я глядела на него, и мол подозрительность росла.