Чтение онлайн

Менее важные святые, выставленные в коридорах, напоминали собою бедняков, столпившихся на паперти костела. Святые поважнее были размещены в притворе часовни и производили впечатление более церемонных и самоуверенных: А самые высокочтимые, в золотых рамах, занимали целую стену в часовне и висели на разной высоте, в зависимости от степени своей важности и значимости.

Я кивнула головой святому Франциску Сальскому, которому титул доктора богословия и сан епископа обеспечивали место возле святого Франциска Ассизского. Святой Франциск Борджиа, ведущий свое происхождение от князей Гандии, висел вблизи алтаря и выше святого Франциска Караччиола, который был духовным пастырем только рабов и узников. А все они, вместе взятые, оттеснили на самый край святую Франциску Вдову-римлянку…

Вздохнув по поводу молчаливого спора из-за мест, который вели на стене все эти святые, я пошла искать Гельку. Нашла ее в хлеву. Сердце забилось у меня учащеннее, когда я увидела исхудавшее лицо и синяки под глазами. Гелька сидела на ящике, вся подавшись вперед, подперев рукою голову.

Несмотря на всю свою взволнованность, я начала довольно ершисто:

— Что ты сидишь, как плачущая божья матерь?

— Оставь меня в покое.

— Простите великодушно. Если хотите, могу выйти.

Однако я не выходила.

— Даже Христос не якшался постоянно с апостолами и время от времени пребывал в одиночестве, — огорченно протянула Гелька. — Он тоже должен был набираться сил для разговоров с голытьбой, которая следовала за ним. С каждой из вас в отдельности можно еще выдержать. Но когда тридцать сирот вместе… — она умолкла.

В хлеву стало тихо. Только кабанчик, роясь в соломе, смешно похрюкивал… Гелька закрыла лицо руками и сидела не шелохнувшись. Сердце у меня стучало так, словно хотело сломать ребра и вырваться наружу. Мне казалось, что я скорее умру, нежели скажу о том, ради чего пришла к ней. Однако я все-таки сказала:

— Гелька, ты на меня сердишься?

Поскольку она не отвечала, я придвинулась к ней вплотную и продолжала тихо:

— Ведь я тебя страшно люблю и восхищаюсь тобою. Так, как восхищалась своей сестрой Луцией. Ты бы себя загубила с ним. Не сердись на меня. Тебе бы пришлось стыдиться за него. Он вообще не имеет самолюбия, Нет, нельзя сказать, чтобы он был подлым человеком или сознательным обманщиком. Нет. Однако он бродяга, шут. Такой никогда не держит слово. И вообще…

Я осеклась: Гелька негромко смеялась. Потом она отняла руки от лица, и я увидела щеки, мокрые от слез.

— Был он тут в первый день пасхи и дал мне вот это… — она порылась в кармане и вынула из него грязный баранок со следами сахарной обсыпки: — Сказал, что уезжает на три месяца в Краков. Что будет руководить хором. Через три месяца вернется и станет органистом у отцов-иезуитов. О свадьбе даже и не вспомнил. А я не верю ни в какой его отъезд…

Гелька вытерла слезы и, охватив колени руками, продолжала более спокойно:

— В воскресенье матушка вызвала меня в переговорную. Спрашивала, что я намерена делать дальше. Ты ведь знаешь, что в нашем приюте сироты могут находиться только до девятнадцатилетнего возраста — самое большее. Потом либо становятся послушницами, [22] либо остаются швеями — если при монастыре есть мастерская. За это они получают пищу из сиротского котла и койку в комнате, где живут все швеи. Ни одна городская мастерская не приняла бы к себе на работу такой недотепы, которая делает лишь самые примитивные операции, а у нас именно так и есть. Каждая может заниматься только одним несложным делом — и ничего больше не умеет.

Я утвердительно кивнула головой. Гелька продолжала:

— Иногда бывает так, что набожные пани берут наших сирот служанками в свои дома. Однако это редкая удача. Милые пани боятся рисковать. Они хорошо знают, что девчонки наши крадут. Чаще всего дело кончается тем, что богатые монастыри, которые имеют, свои хозяйства, забирают от нас девчат, чтобы сделать из них доярок, огородниц, птичниц. Короче говоря, — забирают на работу в поле, по хозяйству.

— И что потом с ними происходит?

Гелька пожала плечами:

— Разное. Одни остаются на фольварке, другие убегают оттуда в города. Счастье выпадает той, которая познакомится с парнем и заведет от него ребенка.

— И это счастье?

— Да, потому что монахини донесут об этом ксендзу, а ксендз заставит парнягу пожениться с девчонкой. И так как обычно ни тот, ни другая не имеют ничего за душой, монастырь дает им жилье — комнату на четверых, месячный паек, и до конца жизни они принадлежат монастырю. Убежать не убегут, потому что некуда. Ничего не наживут, но зато и с голоду не помрут.

— А ты что ответила матушке? — спросила я с дрожью.

Она отбросила волосы со лба.

— Я уже решилась. Стану монахиней.

— Неправда!

— Не кричи! Ясно, что все это для меня противно и я ненавижу это. Ненавижу рясы, четки, опущенные глаза, подавание ксендзу завтраков и созерцание, как он набивает брюхо. Что еще я ненавижу? Старозаветных пророков, которых нас заставляют воспевать, и пробуждение в четыре часа утра. Я могла бы так до вечера перечислять, что именно ненавижу, и все равно перечень не кончился бы.

— А, значит, ты не станешь монахиней, — с облегчением заключила я.

— Разумеется, стану. Я всегда мечтала воспитывать детей и работать в прекрасных приютах — интернатах. Где-то же ведь такие существуют, верно? Я мечтала кончить вечернюю школу, пойти на какие-нибудь курсы и стать учительницей. Однако сестра Алоиза так долго подзуживала матушку, что та забрала нас из вечерней школы. Должность учительницы — боже мой!.. Несколько дней назад были у матушки две очень милые, интеллигентные учительницы. Со слезами на глазах умоляли устроить их в нашу белошвейную мастерскую. Ради одного лишь пропитания. Второй год ходят без работы. А я очень привыкла к малышкам. Когда постригусь в монахини, могу рассчитывать, что меня приставят куда-нибудь к детям: заведующей детским садом или воспитательницей. Еще поживу до осени вольной птицей, а зимой — в послушницы.

— У меня все это никак не умещается в голове, — пробормотала я. — Неужели действительно нет другого выхода?

— Если бы я была так прекрасна, как святая Магдалина, то могла бы пойти на улицу. В соответствии с тем, что нам говорил ксендз во время говенья, — явные грешники утопают при жизни в изобилии и наслаждениях, а после смерти жарятся в аду. Однако тот, кого с самого раннего детства опекал сиротский приют, сумеет найти общий язык с дьяволом. Ну, так что ты мне советуешь? Идти в монахини или на улицу?

— Перестань ты! Это противно!

— Что противно? А откуда ты можешь об этом знать? Уверяю тебя, что это совсем не так, как описывают ксендзы… — Гелька разразилась смехом, но одновременно из глаз ее потекли слезы. Она их утерла и серьезно продолжала: — Не слушай того, что я тебе наплела. Я стану богобоязненной монахиней, а когда умру, то мое тряпье будет излучать неземное сияние и аромат роз наполнит все вокруг. Я умру, как избранница, на руках матушки, хотя в большем соответствии с монастырскими обычаями было бы пойти на улицу. Столько лет на наших глазах поносилась и обливалась грязью любовь, столько лет нас учили стыдиться своих ног, живота, груди, что было бы вполне естественно пойти сейчас на уличный перекресток только из презрения и отвращения к собственному телу.