Чтение онлайн

Таким образом, среди немногочисленных прохожих я легко смогу отличить Софью, которая вернется в гостиницу после спектакля. По моим расчетам, она должна была объявиться где-то с семи тридцати до восьми часов вечера. За это время я не должен был замерзнуть – морозец был не особо крепок, что-то около двадцати градусов. Впрочем, я боялся лишь за единственную часть своего тела – за ноги, ибо был обут в летние остроносые лакированные нарядные туфли «на выход». Поелику единственной моей зимней обувкой, за неимением лишних денег в семье, были войлочные зимние ботинки на «молнии», явно не пригодные для торжественного дефилирования по навощенному к Новому Году до зеркального блеска паркету в гостинице. Тем более что они бы составили неестественный контраст с графским костюмом, в который я был облачен, и особенно с капиталистическим галстуком-бабочкой – маленькой пионерской зарницей алевшей на моей шее.

Я стоял у закрытого уже киоска и, притоптывая ногами, простреливал взглядом улицу в направлении оперного театра. Пока я ждал Софью, я выкурил пару сигарет, борясь с искушением пригубить из нераспечатанной бутылки виски пару глотков для сугрева ног.

И вот, в районе восьми вечера я заметил идущую со стороны Площади Ленина под руку парочку: это была Софья и какой-то сукин сын мужеского пола, явно ниже ее ростом. Софья была облачена в норковое манто, а ее голову украшала лисья шапка-горшок из чернобурки. Однако не по одежде я узнал ее, а по знакомой походке. Но я не обрадовался ее появлению из-за сопровождавшего ее мужчины, поскольку тот мог являться ее хахалем. К тому ж, мне надо было быстро соображать: что делать дальше в новой ситуации и как привлечь ее внимание.

Между тем парочка неспешно приблизилась ко входу в гостиницу и остановилась. Теперь я мог разглядеть и спутника Софьи – освещение позволяло это сделать. На нем было дорогое черное драповое пальто с норковым воротником и такого же меха шапка-москвичка – невиданная роскошь для наших мужчин. По виду ему было лет сорок пять, поэтому вряд ли он мог быть близким другом Софьи, в силу своего возраста, а профиль, обозначенный носом с легкой горбинкой, не оставил мне никакого сомнения в том, что этот человек мне известен, по крайней мере, по театральным афишам. Да, это был дирижер нашего Оперного Театра, известный не только у нас в стране, маэстро – Арнольд Кац.

На сердце у меня несколько отлегло, их разговор не мог будоражить сердца влюбленностью, скорее всего, он носил деловой или общий характер.

Я спрятался за киоском и время от времени выглядывал из-за него, выбирая удобный момент, когда мне можно было бы выйти из-за укрытия и продефилировать, как бы ненароком, мимо Софьи так, чтобы она была не слишком увлечена разговором и смогла бы обратить на меня внимание.

В какой-то момент мне показалось, что она заметила меня, глянув в мою сторону, потому что, когда я через минуту высунул голову из-за своего укрытия, то обнаружил ее все так же пристально смотрящей все в том же направлении. Я отпрянул назад, но когда выглянул в очередной раз, но уже с другой стороны укрытия, то увидел Каца, переходящего перекресток у угла гостиницы, уже одного – Софья исчезла. В этот момент рассуждать о том, что делать дальше, времени не было, и я устремился в гостиницу.

Вбежав в вестибюль, я услышал лишь гул поднимающегося лифта. Не ожидая, когда он спустится назад, я стремглав взбежал на пятый этаж и услышал уходящие вглубь коридора, шаги. Я выглянул из-за угла лестничной площадки и увидел Софью, вставлявшую ключ в дверь своего номера. Чуть далее, в холле коридора, там, где стоял столик, за которым мы некогда беседовали с Моизом, орудовала шваброй вся та же дылда-уборщица. Несомненно, она была лишней деталью в интерьере коридора, тем более что рабочее время давно закончилось и ей полагалось быть уже дома и готовить праздничный ужин для своего мужа и детей, если они, конечно, у нее имелись.

У меня остался последний шанс обратить на себя внимание не приближаясь к ней, поелику Софья запретила мне подходить к себе в случае невыполнения ее наказа. И я слегка кашлянул, не высовываясь из-за угла целиком, а только выставив свое плечо и краешек глаза, чтобы отследить ее реакцию.

Софья, было, повернулась в мою сторону, как дверь напротив ее номера, где проживал Моиз, открылась, но оттуда вышел вовсе не он, а высокий, блондинистый молодой мужчина, возрастом под тридцатник. Он был весьма приятной наружности, и, насколько это можно было судить с моего места, весьма похож на Дитера Болена из знаменитого ансамбля «Модерн токинг». Конечно, в описываемое время такового ансамбля еще не было, и я обрисовываю внешность этого малого с позиций нынешних времен, когда пишутся эти строки.

Парень был облачен в белый костюм и сливающейся с ним, сияющей чистым снегом, рубашку, повязанной алым галстуком-бабочкой, точь в точь таким же, как и у меня. В одной руке он держал плетеную из ивы корзину, из которой торчали горлышки разномастных бутылок и бумажные пакеты, очевидно, с закуской, а другой рукой сжимал пышный букет желтых роз. До меня дошел их пьянящий запах преждевременного умирания.

– A Happy New Year, my dear Sofia! – поздравил он девушку, с голливудской улыбкой на чисто выбритом лице.

– А Happy New Year, dear Mats, – весьма любезно ответила ему Софья и тоже непринужденно улыбнулась, из чего я заключил, что общаются они далеко не впервые.

Они поздравили друг друга с наступающим Новым Годом. Говорили они оба на английском довольно бегло, но и я знал английский относительно неплохо, во всяком случае, если и говорил без блеска, то понимал его достаточно хорошо. Однако, ввиду далекого расстояния, мне приходилось напрягать слух, при этом я заметил, что и дылда-уборщица перестала активно шаркать своей шваброй, вроде бы, тоже прислушиваясь. Впрочем, я мог и ошибиться: вряд ли ее папа тоже был англичанином.

– Я сегодня давно жду вас, дорогая Софья, – между тем продолжал блондин. – Вы же знаете, как мне одиноко в этой дикой стране, а кроме вас, меня здесь никто не понимает и не с кем поговорить по душам.

– И что из этого следует? – слегка нахмурилась Софья.

– Дорогая Софья! Я бы хотел, чтобы этот Новый Год мы встретили вместе и, наконец, серьезно бы обсудили наши планы на будущее.

– Вот что, мистер Матс, загляните-ка ко мне без пяти двенадцать, – как мне показалось, нарочито громко сказала Софья, повернувшись в мою сторону, отчего я отпрянул за угол совсем. – И если я буду все еще одна, дорогой Одель, то мы встретим Новый Год вместе. Идет?

Вот чертова девка! Неужели она заметила меня и дала намек на свою непреклонность?

В этот же момент послышались приближающиеся шаги, и, по громыханию ведра и создавшейся ситуации с Софьей, я понял, что пора сматывать удочки. Я спустился вниз и вышел на улицу. Там временами сыпал легкий снежок и по небу низко ползли сердитые облака, которые отнюдь не прибавляли мне настроения.

Да, Софья, не может остаться одна, спрос на нее не упал, а только вырос, другое дело, что предложения она делает выборочно, и меня эти предложения, после моей неудачи, вряд ли теперь коснутся.

Я лихорадочно соображал, что еще я могу теперь предпринять? Надо было смекать, смекать и еще раз – смекать…

Выкурив сигаретку и побродив по разнаряженой улице, так ничего толком и не смекнув, я уныло побрел во двор гостиницы: решил немного потолкаться у Софьи под окнами – вдруг заметит и позовет? Зайдя туда, я глянул на ее окно. На нем с внутренней стороны, почти во всю ширину оконной рамы, был вывешен чертежный лист ватмана, на котором были жирно нарисованы часы, стрелки которых указывали на «без пяти двенадцать». А рядом, на небольшом, оставшимся свободным клочке стекла, на присоске была прикреплена пластиковая ладошка человеческой руки, какие обычно автомобилисты ставят на заднее стекло своей машины. Она прощально махала, видимо, только что приведенная в движение.