Чтение онлайн

Все окончательно стало ясно: меня заметили и подтвердили прежнее условие, при невыполнении которого со мной попрощаются навсегда.

В сердце занозой впилась свербящая боль, будто какой-то кровососный червяк выедал его живую, горячую ткань изнутри, оставляя после себя мертвую, холодную зону.

Что за хренотень, что произошло? Что же, в конце концов, я сделал не так? Вроде – все так, как надо. Только не мало ли? Идиот! Успокоился, понадеялся на черта, на дьявола, ждал, когда он преподнесет мне примадонну на блюдечке с золотой каемочкой вместо того, чтобы предусмотреть запасные варианты. Вот недоумок – так обделаться! На карту была поставлена твое счастье, твоя жизнь в Раю – не загробном, а земном Раю! А ты понадеялся на дядю! В следующий раз надо будет быть поумнее. Беда только в том, что следующего раза уже не будет. Софьи не будет…

– Тьфу! – я в сердцах сплюнул, и этот плевок попал мне прямо в собственную душу.

Ну что теперь хныкать? – поезд ушел! Что ж, Софья, значит нам не Судьба, но я не остался одинок, в моем сердце остается виртуальная любовь к той, которую еще предстоит найти. Пора уходить. Спасибо, что ты была в моей жизни.

Счастья тебе, моя оперная дива!

Я расстегнул портфель, достал букетик гвоздик и примотал его проволокой, которой были обвязаны умирающие цветы, к заснеженному клену прямо под окном Софьи – мой ей последний привет. Алое на белом… Я знал, что она обязательно увидит его, а, может быть, и видит меня сейчас из темного окна соседнего номера или из какого-либо другого укромного места. Потом распечатал бутылку виски и сделал приличный глоток обжигающей нутро жидкости, согрев замерзшие ноги в худеньких, летних туфлях. Отвернулся и, не оборачиваясь, пошел.

За спиной услышал дребезжащий шум, распахнувшегося где-то под крышей, окна, почувствовал затылком чей-то жгучий взгляд, но никто не позвал меня назад, никто не окликнул…

Прощай, моя девочка, прощай моя несбывшаяся мечта, прощай моя дорогая Софочка!

Прощай!..

На сердце ощущалась холодная пустота, не согреваемая никаким виски, но с души спал тяжелый камень, тянущий ее в какую-то мрачную, бесконечную бездну. Она обрела крылья и реяла, упиваясь свободой.

Я стал свободен!

От черта, от Дьявола, от всякой нечисти, от всякого хлама и от всяких договоров. От всего! Теперь – окончательно.

Я поднял глаза к Небесам – там прояснилось. Звезды ободряюще мерцали мне из вечного далека и серебряно улыбалась молодая Луна.

– Свобода-а-а-а!!!

Я заорал во всю мочь своей глотки, размазывая по лицу кристаллики смерзшихся слезинок, которые я и не заметил на нем раньше. Когда же я успел выплакаться? Мой торжествующий вопль, похожий на дикий победный клич индейцев Сиу, из кинофильма «Сыновья Большой Медведицы», совсем не пугал прохожих, а только вызывал снисходительные улыбки: этот малый напился досрочно, еще до наступления Нового Года! Но ведь у нас в Советском Союзе любили все делать досрочно: досрочно выполнять план, досрочно сдавать экзамены, досрочно собирать урожай яблок в мае и даже досрочно рожать детей. Досрочная страна… Страна, построившая свой донельзя развитый социализм на не готовых к нему мозгах – досрочно.

Я направился на трамвайную остановку. Встречу Новый Год один на один с лучшим другом пенсионеров всей земли – телевизором, ведь из-за Софьи я не записался ни в одну из компаний своих друзей и знакомых, которые соберутся сегодня у елки. Заявись я туда сейчас – и могу там оказаться попросту третьим лишним, поскольку, наверняка, народ подберется там парами. А раз так, то кому-то я, или кто-то мне может подпортить праздник раздором из-за какой-нибудь не в меру влюбчивой девицы.

Домой!

Вот возьму и прокачусь сейчас на трамвайной колбасе, как в далеком, милом детстве. Доставлю себе удовольствие, вырвусь на несколько минут из этой жестокой взрослой жизни.

Эй, малыши! Не торопитесь в эту взрослую жизнь, здесь очень плохо, здесь за тебя не решат твои проблемы любимые папа и мама, а назад в детство дорога заказана навсегда.

…Мой путь к трамвайной колбасе пролегал через Зимний Городок на Площади Ленина. Сейчас здесь народу значительно прибавилось, тем не менее, основным контингентом гуляющих здесь были дети. Взрослые, по большей части, были лишь их сопровождающими. Смех, суета, хороводы, катание с горок. Отчаянно захотелось прокатиться с ледяной горки самому. Но удержался: могли разбиться бутылки в моем портфеле, а где я потом куплю себе спиртное? Продмагазины уже закрыты.

Неожиданно меня окликнул знакомый голос:

– Миколка!

Я обернулся – из-за снежного Деда Мороза выплыл человек-гора. Это была Валюха. Черная ее необъятная мутоновая шуба была в снежных ляпах, на голове красовалась, не по погоде, фетровая шляпка-минингитка, с искусственной черной розой сбоку, из-под шляпки выбивались колечки светлых кудряшек. Ее овечьи голубые глазки вылупились на меня с наивным ожиданием: не ошалел ли я от радости неожиданной встречи, не брошусь ли я в её в ждущие объятия? Я не бросился: не брать же ее с собой домой такую, она и в туалет-то наш не поместится, не то что…

– А, это вы… это вы здесь, – промолвил я, отступая и не давая Валюхе приблизиться слишком близко.

– Да мы с братом тут, с Витькой. Вот, пришли праздник встретить, с горки покататься… – уловив мое настроение, потухшим голосом сказала она и, умолкнув, замерла, чего-то выжидая, как утихшая на крючке пелядь.

– А я… это… тогда с профессором уехал, очень ему нужен был…

– Да я знаю. Думаете, не поняла, что вы меня обманули? – она теперь называла меня на «вы», увидев, как я от нее далек, как недоступен. – Сразу же и поняла, как вы не пришли вовремя на свиданку. Не думайте, что я такая дура набитая.

Валюха надула губки, готовая вот-вот расплакаться.

– Понимаешь, Валя, – мне искренне стало жаль бедную женщину, – у меня невеста тогда была. Не мог я, никак не мог. Ты уж прости!

– А сейчас?

– Что сейчас?

– Ну, сейчас невесты-то нет? – в ее голубых глазках сверкнула блесточка надежды. – А то у меня хата натоплена, утка с яблоками запеченная в печи томится, чтоб не остыла, шампанское в сенках холодится и коньяк ваш любимый – армянский, «Пять звездочек» – в буфете стоит. С тех пор еще купила, ждала – вдруг вы возвернетесь.

Милая ты моя Валюха! Как ты не поймешь: не может птица свить гнездо с рыбой. Но как я ей это мог объяснить? А, может, все-таки попробовать? Все не коротать новогоднюю ночь одному. Теперь меня ничего не держит – Софья выпала из моей жизни навсегда. Нажрусь сначала в доску, а потом… а потом, как писал поэт Маяковский: «…мне все равно кто подо мною лежит – царица или уборщица!»…

– А как там Вася Чушкин, морячок ваш Бугринский поживает? – все еще обдумывая навернувшиеся мысли и не придя к окончательному решению, спросил я.

– А вы откель знакомы?

– А как же. Я ведь тоже бывший боксер, как и он. Братья, так сказать, по цеху.

– Да поживает себе, уже и из больницы выписался месяц назад.

– А что с ним такое случилось?

– А вы разве не знаете? – с некоторой интимностью в голосе, спросила Валюха.

– Нет, а что такое?

– Да в тот же день, когда вы у нас в деревне-то были, его воронье и поклевало. Да! Налетело их видимо-невидимо, и поклевали.

– Да ты что?! И сильно?

– До крови, мясо лохмотьями из тела торчало! И глаз правый выклевали! Совсем. Едва Васька успел в дом заскочить, а то бы все смертью могло кончиться. Да…