Чтение онлайн

К учению все готово – авиация заняла исходное положение, часть полков перелетела на другие аэродромы, на запасные позиции поданы материально-технические средства. Через два дня – сигнал, и все придет в движение.

Докладывал генерал, начопер, но на сцену вышел маршал Судец, взял указку, и от доклада не осталось живого места. Новые соображения были логичны и целесообразны. Не с точки зрения «можно и так», а по принципу «нужно именно так». Ожидаемые результаты боевых действий выглядели заметно эффективнее тех, что намечал штаб армии. Но и исходное положение должно быть другим. Надо успеть. На лицах операторов – полнейшая растерянность: месяц труда – и все впустую. Но кто им даст во время войны столько времени на разработку этой живописной красоты, что сейчас беспомощно висела на сцене? Двое суток – красное время на переработку всех документов.

Учения прошли успешно, с охватом огромных пространств и незнакомых районов аэродромного базирования.

Однажды командующий прилетел в дивизию на разбор полетов. С чего бы это?

Дело в том, что к лету 1958 года я подготовил и провел полет на Северный полюс полным составом полка.

Вообще-то этот маршрут был хорошо знаком, – туда мы не раз выходили небольшими группами: у нас еще не было полного комплекта самолетов, да и экипажи входили в строй постепенно. Поэтому выход полком на полюс стал в некотором роде событием: в таком составе над ним еще никто не появлялся.

Почему такая тяга к полюсу? Через него лежали кратчайшие пути к вероятному противнику № 1. Это направление оборудовалось средствами связи и навигации, на побережье и некоторых арктических островах строились новые запасные аэродромы и посадочные площадки. Маршал Судец за комплексом арктических дел присматривал очень строго. В структуре Дальней авиации была даже создана оперативная группа в Арктике во главе с генералом, командующим.

Полк, пройдя через полигон на Новой Земле, вышел на полюс, развернулся вправо и «скатился» к Забайкалью. Оттуда – курс на запад и через полигоны – к «родным пенатам», под Киев. Но где-то за Уралом нас встретили грозы – пришлось рассредоточиваться.

Судец следил за нашим полетом – я сужу об этом хотя бы потому, что мне он позвонил из Москвы прямо на промежуточный аэродром, где мой и несколько других экипажей вынуждены были произвести посадку, чтоб переждать непогоду. Кто-то сел на других аэродромах, а кому-то удалось пробиться домой. Такой рассадкой я был недоволен и ждал от командующего упреков, но он на это отреагировал не то что спокойно, а с похвалой – молодцы, мол, и задачу выполнили, это главное, но еще и сообразили, как выпутаться из сложной обстановки.

Разбором, судя по всему, маршала я не огорчил. Выступил и он, а вечером собрал руководящий состав, поставил новые задачи и улетел.

Среди тех задачек одна казалась совсем неподъемной, но жесткий тон, каким поставил ее командующий, отрезал все пути к отступлению: он требовал строить грунтовые аэродромы. На каждый полк – по штуке.

Особенно эфемерна эта задача была для Украины: степные грунты размокают с осени, зимой пребывают в слякоти и только к июню кое-как подсыхают. А через пару месяцев – опять дожди. Но командующий и сам это знал:

– Ищите неразмокаемые грунты!

Где их найдешь? Однако другого выхода для спасения нашей авиации не было. На каждом бетонном аэродроме стратегических кораблей – по два полка. Даже при выходе из-под удара противника с минимальным интервалом взлета аэродром будет освобожден в лучшем случае только через час. Немыслимое, гибельное время! Войну мы должны встретить в рассредоточенном виде.

И мы их строили, эти чертовы аэродромы, укатывали полосы, возводили казармы, узлы связи, столовые, склады горючего, боеприпасов…

Судец был несокрушим. Он приказал дать тренировку всем экипажам во взлетах и посадках на грунтовых полосах, которые мы сначала оборудовали на базовых аэродромах, рядом с бетонными ВПП, с которых, к слову, можно было ускорить время взлета, а затем стали осваивать тундровые и «чужие грунты».

Узнав об учиненном над его машинами насилии, взбунтовался Андрей Николаевич Туполев:

– На ваше солдатское варварство я машины не рассчитывал, – бушевал генеральный конструктор.

Судец его успокаивал, уверяя, что самолеты крепки и грунт для них совсем не вреден, но согласился провести вместе с КБ Туполева специальные испытания.

Из Москвы примчалась целая комиссия с фирменным летчиком-испытателем. Программу, которую мне предъявили, за один день не провернешь: рулежки, пробежки, протоколы… Ну, так мы с этой программой расправились за один вечер.

В конце концов добро на полеты с грунта Андрей Николаевич выдал, но ограничения по ресурсу посадок были очень жестки.

Одно дело – взлет на легкой машине, и другое – с полным полетным весом.

Командующего Дальней авиацией этот вопрос настолько занимал, что он сам прилетел на тот бескрайний грунтовой аэродром на юге Украины, принадлежащий нашей дивизии, с которого был намечен взлет двух загруженных до отказа машин – Ту-16 и Ту-95. Первую поднял командир дивизии генерал М. А. Аркатов. Вторую, как говорится, я взял на себя.

На полной мощности всех четырех двигателей 50 тысяч лошадиных сил еле-еле сдвинули с места 180-тонную махину, и она, продавливая грунт, еще несколько сот метров не разбегалась, а едва ползла, не обещая успеха. Но вот постепенно взбодрилась, обрела некоторую, все возрастающую подъемную силу и устремилась вперед, как на хорошем бетоне.

Разбег занял не менее четырех километров, и отошла она от земли на огромной скорости отрыва. До этого с полным весом с грунта никто не взлетал.

Видимо, этот взлет произвел на Владимира Александровича изрядное впечатление, поскольку, уйдя после того взлета в отпуск, я получил от него прямо в Сочи крупный денежный перевод.

Ничего удивительного, что командующий сам затевал различного рода испытания состоящих на вооружении Дальней авиации самолетов прямо в своих строевых частях. По странной и опасной манере того, да и нынешнего времени, вопреки всем летным и государственным законам, в строевые части Дальней авиации (а нередко и фронтовой) подавалась и становилась в боевой строй на так называемую «опытную эксплуатацию» недоведенная и недоиспытанная, еще не принятая на вооружение боевая авиационная техника. Порой в этом незаконном состоянии она проживала в строю весь свой ресурсный век до полного списания, не раскрыв до конца своих тайн.

Но и конструкторские бюро, исследовательские и испытательные институты командующий нагружал такими задачами и давал такие сжатые сроки, что те только скрипели. Зато охотно шел им навстречу, если нужно было помочь разобраться в исследуемых вопросах в воздухе, на строевых аэродромах.

В дождливый осенний день, под самый ноябрь 1957 года, когда я с дивизией, готовясь к воздушному параду, сидел на подмосковном, еще недостроенном и никому неведомом аэродроме Шереметьево, мне вдруг позвонил маршал Судец и приказал прибыть к нему вместе с командиром эскадрильи подполковником Витковским.