Избранное. Из гулаговского архива
Шрифт:
4. Гадалка
Была бы я жалкой гадалкой И встретила Вас где-нибудь, И милой, и вещей, и жалкой, Я Вам преградила бы путь. — Гражданка, я Вам погадаю. Червонный король Вас пленил. Но я Вам скажу, дорогая, Бубновый Вам более мил. Он — светлый, очами он — серый, Жестокий для Вас человек. Моложе, красивей, чем первый, Загубит он скоро Вам век. А вот почему тут две дамы — Ума не могу приложить. В каких-то трущобах и ямах Пришлось Вам с обеими жить. Вам преданы обе. И все же Одна Вам злодейкой была. Вас дума поныне тревожит Об этой посланнице зла. И вот не могу разобрать я: В чем дамы той главная цель. И тут же, совсем уж некстати, Любовная вышла постель. Вы были с ней в доме казенном, Железом он был оцеплен. Ложились вы спать под трезвоны, А утром будил вас трезвон. Из этого дома ушли Вы, От дамы-злодейки ушли. Вы ждали ее терпеливо, Но выпали Вам короли. Червонный и юный бубновый, Который загубит Вам век. Забудьте о даме винновой, Легла она в северный снег. В тот миг подойдете Вы ближе, И речь оборвется моя. — Гадалок и складных, и рыжих, Таких вот, не видела я. Тогда я склонюсь, побледнею, Шепну сквозь сердечную боль: — Конечно, гораздо милее Вам юный бубновый король. 5. Я
Голос хриплый и грубый, Ни сладко шептать, ни петь. Немножко синие губы, Морщин причудливых сеть. А тело — кожа да кости, Прижмусь, могу ушибить. А все же сомненья бросьте, Все это можно любить. Как любят острую водку, Противно, но жжет огнем, Сжигает мозги и глотку И делает смерда царем. Как любят корку гнилую В голодный чудовищный год. Так любят меня и целуют Мой синий и черствый рот. 12 июля 1954
Вече
13 июля 1954
«Я не Иван-царевич. Стал шутом я…»
1954
Кикиморы
1954
Возвращение
Вышел Иван из вагона
С убогой своей сумой.
Народ расходился с перрона
К знакомым, к себе домой.
Иван стоял в раздумье,
Затылок печально чесал.
Здесь, в этом вокзальном шуме,
Никто Ивана не ждал.
Он, сгорбившись, двинулся в путь
С убогой своей сумой,
И било в лицо и в грудь
Ночною ветреной тьмой.
На улицах было тихо,
И ставни закрыли дома,
Как будто бы ждали лиха,
Как будто бы шла чума.
Он шел походкой неспорой,
Не чуя усталых ног.
Не узнал его русский город,
Не узнал и узнать не мог.
Он шел по оврагам, по горкам,
Не чуя натруженных ног,
Он шел, блаженный и горький,
Иванушка-дурачок.
Из сказок герой любимый,
Царевич, рожденный в избе,
Идет он, судьбой гонимый,
Идет навстречу судьбе.
1955
«Я не в русской рубашке Иван-дурак…»
28 мая 1955
«Шел Иванушка, приплясывал…»
8 октября 1955
Первая и вторая. Поэма о двух арестантках
(Отрывки)
«Где ели мелкие качались…»
Где ели мелкие качались В равнинах плоских у болот, Они случайно повстречались В какой-то день, в какой-то год. Венцом терновым окружало Железо смирную тюрьму, Там чувствовать друг к другу жалость Не полагалось никому. В бараках арестантки спали, Ругались, пудрились, клялись, Что лучшее они видали И с ним навеки разошлись. Работали. И в шахте длинной Их «сквозь трамвай» вела орда Мужская, с похотью звериной, Неутоляемой года. Точил их сифилис упорный, Ведя безумье за собой, И песни о судьбине черной Они тянули с хрипотой. Порой за ситцевое платье Свой — арестант — их получал. В канаве грязной их объятье Конвой нередко настигал. Порой за легкую работу, За рабье счастье без заботы Их сам начальник покупал. «Все очень жутко и обычно…»
Все очень жутко и обычно: Подъем, работа и отбой. Две женщины, во всем различны И с очень разною судьбой Здесь встретились. Как очень многих Они встречали на пути, Ни радости и ни тревоги, А просто «здравствуй» и «прости». Одна объездила Европу — Париж, Италия, Берлин. А впрочем, русскому холопу Из всех путей всегда один, Один останется в итоге — К тюрьме приводят все дороги. Чрезмерно тянет нас к отчизне, К скрипению родных ворот. И вот глотают наши жизни Пространства ледяных болот. Она любила свет и счастье И чуждой жизни пестроту, Любви — не нашей — сладострастье, А в слишком редкостном цвету. Мы любим тяжко и угрюмо, Не радостно и не легко, С философическою думой, С философической тоской. А если пламя, так пожаром Уничтожает все дотла. С любовным нашим русским жаром Нам нет уюта и тепла. Она могла быть верной, нежной, Могла и охлажденье скрыть, Подчас могла рукой небрежной С улыбкой насмерть поразить. Толпы не выносила серой, Предпочитала жить в тиши. Не веря, требовала веры Во что-то у чужой души. Итак, вот эта парижанка Пусть будет первая у нас! Ну, а вторая арестантка Второй и в наш войдет рассказ. Поделиться с друзьями: