Чтение онлайн

Во время переезда по Ла-Маншу море штормило, но морская болезнь — неподходящая тема для обсуждения, все учебники этикета с этим согласятся. А этикет был главной проблемой, занимавшей Бекки с той минуты, как они сошли на твердую землю, ибо, как только они оказались в поезде, графиня принялась учить ее и Аделаиду тысяче вещей, о которых они и не подозревали: как обращаться к государственному канцлеру, кто выше по рангу — младший сын графа или старший сын барона, — как правильно очищать апельсин, с чего начинать разговор с епископом, и так далее, и так далее, пока в у них в головах не зазвенело.

В промежутках между уроками графини, посвященных придворным правилам и этикету, Бекки учила Аделаиду читать и писать, а также немецкому языку. Любая другая запросила бы пощады, но Аделаида была упорная девушка; единственным признаком усталости была все чаще проступавшая между ее бровей крохотная морщинка, но и та разглаживалась, когда они с принцем или с Бекки играли в хальму, ходилки-бродилки или в какую-нибудь другую игру. К удивлению Бекки, она очень быстро научилась шашкам (хотя раньше в них никогда не играла) и уже с третьей партии начала обыгрывать свою учительницу. Потом, заинтересованная видом шахматных фигурок, Аделаида настояла, чтобы ее учили и шахматам. В общем, время летело очень быстро.

Вечером того же дня они проехали Эссен, центр металлургических заводов Круппа. Солнце на закате казалось багровым от клубящегося в воздухе дыма, и они могли слышать гул множества тяжелых молотов, кующих орудия и броню.

— Вот причина всей этой заварушки, — заметил Джим Тейлор, пришедший немного посидеть с Бекки. — Альфреду Круппу нужен никель. Как себя чувствует принцесса?

— Трудится, как целый завод. Боюсь, не выдержит.

— Что же, это ваше дело — дать ей немного передышки. Сыграйте с ней в паркези, например.

— Не хотите ли поиграть с нами?

— Да вы что, шутите? У меня есть дела поважней. Болтать с графом, курить сигары и тому подобное…

Он уже перестал быть мистером Тейлором, сделавшись просто Джимом. Бекки все больше узнавала его, и он все больше ей нравился. Она мысленно пыталась составить его словесный портрет для письма домой, но описание ей не давалось: очень уж он был не похож на тех молодых людей, о которых Бекки слыхала или читала (ее собственный опыт в этом отношении был слишком мал). На первый взгляд он выглядел легкомысленным и беззастенчивым, но это впечатление плохо вязалось с тем тактом и деликатностью, которые он проявлял в общении с аристократами, причем в его обращении не было и намека на униженность, искательство или пресмыкание. Казалось, он считал себя их ровней — может быть, самонадеянное допущение, но он держался его как ни в чем не бывало. Пожалуй, часть этой самоуверенности происходила от его внешнего вида — атлетической осанки, немного развязной походки, модной одежды, которую он носил со щегольским шиком; но другая часть шла от его веселых, с кошачьей зеленью глаз, от оживляющего их иронического блеска, просто-напросто от ощущения, что он по своему уму превосходит любого из своих нынешних собеседников. И еще — хотя этого, конечно, она никогда бы не написала в письме матери — вокруг него чувствовалась какая-то атмосфера опасности, готовности, если надо, драться — и драться насмерть, в упоении риска и боя.

Безусловно, он не был тем, что называют джентльменом. Он был чем-то в тысячу раз интересней. В общем, единственным, что не давало Бекки окончательно потерять голову, был тот очевидный факт, что Джим был влюблен в Аделаиду, — тоже нелегкая проблема для всех. Но и об этом не стоило упоминать матери.

На второй день, ближе к вечеру, пейзаж за окном стал меняться. Поезд, пыхтя и порою замедляя ход, двигался сквозь горы, которые, чем дальше к югу, тем становились выше. Требовалось уже высунуться из окна, чтобы увидеть их верхушки, — зазубренные известняковые гребни, розовые в свете заката, и цепляющиеся за них клочья облаков оранжевых, абрикосовых и пастельно-желтых оттенков. Склоны гор покрывали темно-зеленые сосны; и однажды на лесной поляне они заметили настоящего охотника с ружьем, рожком и прыгающей вокруг него собакой. Бекки ощущала прилив неведомых ей дотоле чувств: это был ее пейзаж, ее горы, ее родина. Наконец-то она вернулась домой.

Клубы паровозного дыма на ночной станции, красный ковер, кланяющиеся и снимающие шляпы чиновники, слуги, торопящиеся ухватить чемоданы и сундуки, чтобы загрузить ими две ожидающие кареты. Траур повсюду — все в черном, флаги приспущены, скорбь по убиенному кронпринцу; и в то же время с площадей и городских садов, из Лабиринта роз в Испанском парке на берегу реки доносится игривая музыка, оркестры (получающие деньги от специального музыкального налога на туристов) гремят трубами, исполняя пьесы Вебера, Штрауса и Зуппе. Непрерывно гудит большой соборный колокол, и одновременно из переулков, приютивших старые церквушки, отзывается множество меньших колоколов, отбивающих время. Дым дорогих сигар и запах весенних цветов смешивается в воздухе с ароматом бифштексов, жареных сосисок и кислой капусты. Они проезжали под нависающими козырьками старинных зданий, под балконами, заставленными алой геранью, мимо освещенных окон кафе и винных погребков, набитых оленьими рогами, чучелами барсуков и прочими охотничьими трофеями. Темная и быстрая река блестела в сумерках, и где-то там, на другом ее берегу, возвышалась Эштенбургская скала с Красным Орлом, реющим над городом так же, как и шестьсот лет назад.

Наконец они добрались до дворца — блестящие, как сахар, колонны в лунном свете, журчание фонтанов в регулярных аллеях парка.

Кланяющиеся лакеи, мраморные лестницы, статуи, картины, гобелены, ковры, фарфоровые вазы. Аделаида, идущая рядом с Бекки, — мрачная, напряженная, но держащая себя с молчаливым достоинством.

Долгое ожидание перед королевской гостиной в комнате с двумя дюжинами свечей, горящих в позолоченных канделябрах, и огромными темными зеркалами: принц должен поговорить наедине с отцом, прежде чем Аделаида, Бекки и графиня будут допущены к королю.

Бронзовые с золотом часы на камине отмерили целый час. Наконец без четверти полночь дверь открылась, и вышел невозмутимый дворецкий в пышной ливрее. Чопорно поклонился и сказал:

— Его величество сейчас примет вас. Входя в комнату, нужно, еще в дверях, сделать реверанс, подойти к королю и снова сделать реверанс. Когда вы будете уходить, следует пятиться к двери, держась линии ковра до тех пор, пока вы поравняетесь с тем местом, где я буду стоять. Тогда вы снова сделаете реверанс, повернетесь и выйдете. Прошу следовать за мной.

Бекки перевела его слова Аделаиде, которая первой пошла за дворецким, Бекки и графиня последовали за ней. Они вошли в большую, ярко освещенную комнату. Возле мерцающего пламенем камина стоял явно нервничавший принц. Здесь же был и торжественно выглядевший граф, а на диване между ними сидел старый, сурового вида человек одетый во все черное, с длинными седыми бакенбардами и совершенно лысой головой. На его лице застыло выражение глубокой тоски. Правая рука лежала на спинке дивана, и Бекки заметила, что его пальцы непрерывно дрожали. Правая нога короля покоилась на низкой скамеечке.

У входа они сделали реверанс, приблизившись к дивану, повторили его снова. Дворецкий бесшумно удалился.

— Графиня, — произнес король хриплым, с одышкой голосом, — надеюсь, это путешествие не слишком вас утомило.

— Благодарю, ваше величество. Совершенно не утомило.

— Мы живем в трудные времена. В добром ли здравии ваша кузина, леди Годстоу?

Как у большинства монархов, у короля была невероятная память на родственников. Он помнил, что у графини была в Англии не то троюродная, не то четвероюродная сестра, вышедшая замуж за одного из придворных вельмож королевы Виктории. Графиня вспыхнула от удовольствия, и еще битых десять минут они проговорили про ее кузину и про остальных родственников; потом король повернулся к Бекки.

Именно в таком порядке. Они продолжали стоять перед королем, и Аделаида явно от этого устала, но король, не обращая на нее никакого внимания, заговорил с Бекки:

— Фрейлейн Винтер, вы очень молоды, но уже, как я слышал, обладаете многими выдающимися способностями. Очевидно, воспитание девушек в Англии ушло далеко вперед по сравнению с нами. Здесь, в Рацкавии, в молодых женщинах ничто не ценится так высоко, как скромность. Боюсь, что мы со своими старомодными понятиями не сумеем достаточно оценить все ваши таланты.