Чтение онлайн

Я сдался молча и бесповоротно, и мы трогательно выпили за самую распространенную отрасль российской словесности – толстозадые «численники».

Навряд ли мне удастся описать чин-чинарем наши встречи, ссоры, примирения, лобызания и достаточно серьезные литературные разговоры, так сказать, по гамбургскому счету. Всю жизнь он подсмеивался над стихотворцами, весьма справедливо считал прозу главным литературным действом. И всю жизнь сочинял стихи, редко с кем ими делясь. В 1986 году я почти насильно уговорил его собрать их в отдельную книжку, и то он разбавил ее прозаическими миниатюрами. Горжусь, что одно стихотворение посвящено мне:

Кстати, сам Иван Данилов в последние годы был похож на усталого соловья с посмурневшими глазами. А я его помнил, знал и любил еще во всем возмужалом великолепии. Из всех нас, казачьих литераторов, он ухитрился походить и на станичного самородка-интеллигента, прятавшего за толстенными стеклами очков озорные искорки, и на какого-нибудь Ваньку-ключника, злого разлучника, разлучившего князя с женой…

И он разлучил-таки одного не очень уж волгоградского князя с предполагаемой любовью. В конце прошлого века по всем областным городам проводились ежегодно семинары молодых литераторов. Из славного города на реке Медведице в Волгоград прибыла способная поэтесса и художница, причем красивая и певучая. Про нее уже хорошо знали местные бонвианы и готовились к встрече. После семинарских занятий часть писательской и молодежной братвы очутилась на квартире одной рачительной волгоградской поэтессы и дружно предалась веселью. Чую, Иван толкает меня под столом, показывает на охорошевшую михайличанку, около сей уже вилась комариная рать ухажеров во главе с руководителем семинара.

– Деньги есть? – вопрошает Иван.

– Есть, рублей пятьдесят, – ответствую я. – Но мне завтра надобно купить новые чирики, эти уже совсем развалились.

– Чирики потерпят! – отрезал Иван. – Едем на вокзал пить шампанское.

Тогда только на железнодорожном вокзале можно было в любое время дня и ночи вкусить охлажденного колкого напитка – и мы пустились! Словом, я остался без новых чириков, а Иван с Эльвирой через несколько недель стали мужем и женой, нарожали ребятишек, но в кумовья почему-то приглашали клан Кулькиных, а не мое бесчириковое босячество…

Следует отметить, во времена нашей литературной молодости власти предержащие относились к работникам культуры куда как более внимательно, чем ныне. К примеру, писателя журили, ставили на вид, выдавали выговора, но в то же время ответственный секретарь писательского Союза всегда заседал вместе с членами бюро обкома партии, на гонорар с каждой очередной книжки литератор мог безбедно не дуть в губу несколько лет, почти все получали квартиры в центре города, а про творческие встречи я и не говорю. Хоть каждый день выступай в рабочих общежитиях или на полевых станах.

Жили весело, пили весело, но ум не пропивали. И запоем читали друг дружку. Иван Данилов все мои публикации изучил с карандашом, спозаранку встречал у двери издательства, где я тогда служил, ворчал за опоздание и начинал воспитывать.

Обиды не было, более того – мы и свои так называемые творческие планы не таили за пазухой. Пусть звучит нескромно, но даниловский рассказ «Хозяйка голубой козы» записан практически с моих слов, прозу я не писал, а разных забавных и трогательных казачьих баек знавал в достатке.

За каждым писателем водится немало странностей. Гостевали мы как-то с бригадой волгоградских писателей в Кабардино-Балкарии. И занесли нас черти на знаменитый Чегемский фуникулер. Сижу я рядом с Иваном на двух хлипких дощечках, любуюсь горными видами. Ниже нас в победной позе – нога на ногу, не закрывшись даже снаружи железной цепочкой, покуривает Лев Колесников. И вдруг слышу горячечный шепот Ивана мне на ухо:

– Васька! Давай прыгать, пока невысоко, а снегу уже много! Я страх как боюсь высоты!

Я удивленно ответствую, что совсем недавно мы так славно сигали с ним в речку с высоченной вербы. Иван мне, несмышленому, поясняет: – То верба! Она своя! А тут какие-то железяки, тросы да снег слепучий. Давай прыгать!

Кое-как я уговорил его себя не позорить, хозяев не подводить, а так как по абсолютной молодости был главным казначеем нашей теплой компании, пообещал кое-что ему на вершине Чегета. Обратно мы спустились более весело.

А уж совсем недавно подобная история повторилась на фуникулере в горах Домбая. Но там несколько остановок, и Татьяна Брыксина сошла на одной из них, наотрез отказавшись от вида на сам Эльбрус. И дождалась моего возвращения, бродя по базарным рядам…

Я это к тому, что писателю достаточно проявлять смелость и рисковость за письменным столом. За ним он и царь, и Бог, а сигануть с какой-нибудь вербы – плевое дело!

Иван долгие годы, несмотря на всю свою независимость, работал в писательском Союзе в должности партийного секретаря, за что нещадно высмеивался мной.

Конец ознакомительного фрагмента.