Избранное
Шрифт:
Георгий встал. Уже наступило утро, и надо было идти. Превозмогая тяжесть своего тела, достал из ящика облезлой тумбочки старую безопасную бритву, наточил тупое лезвие о граненый стакан. Он отвык бриться этим варварским способом, порезался во многих местах, протер лицо кончиком платка, смоченного одеколоном, который хранился на комоде у бабушки Заруи с незапамятных времен.
Медлить больше нельзя. Он знал, что должен идти в этот дом, идти сам. Кого же еще туда послать?
Улица была залита солнцем. Женщины несли с рынка корзины с яркими пучками зелени и кульками первой черешни. У Андраника трое детей.
«Все на весенний мотокросс!» — призывала широкая рекламная лента, протянутая высоко поперек улицы.
Нехорошо идти одному. Если бы сейчас с ним была Нина. Она знала Андраника. Она умела быть рядом, когда нужно…
Может быть, позвонить Симону?
Но он уже поднимался по лестнице большого дома. Андраник жил на третьем этаже. За дверью громко разговаривали. Георгий постоял на площадке — дал им еще минуту счастливой жизни.
Он знал, что близких надо как-то подготовить, но сделать этого не сумел.
— Рухнул твой дом, женщина, — сказал он жене Андраника, когда она открыла дверь.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Он не знал, какое теперь время дня. Если бы сказали, что вечер, он поверил бы. Но на башенных часах было всего половина десятого, и в его доме еще все спали. Надо бы умыться, переодеться, поесть. Впереди лежал огромный, трудный день.
Георгий пошел на кухню. Она показалась ему очень светлой и просторной. Он сел у стола, положил голову на руки и задремал.
Его разбудил Левик. Эвника требовала, чтобы ее сын называл Георгия папой. Из-за этого между ними еще оставалась неловкость — мальчик предпочитал обходиться без всякого обращения. И сейчас он голосом заговорщика спросил:
— Вы пьяный?
Георгий отрицательно помотал головой и потянулся.
— Вы никогда не бываете пьяный?
— Бываю…
— А что случилось? — спросил Левик.
Они говорили шепотом. Часто так по утрам они встречались на кухне и говорили шепотом.
— У вас тоннель рухнул? — допытывался Левик.
— Человек погиб.
У мальчишки было это шестое, восьмое или какое там еще чувство. Он промолчал, только спросил:
— Будете пить чай?
Бесшумно передвигаясь, он зажег газ, поставил чайник и снова сел напротив Георгия:
— Весь тоннель забило?
— Откуда ты знаешь?
Оказывается, они узнали все еще вчера. Эвника вечером позвонила в управление, и ей все рассказали, и про гибель Андраника тоже.
Так как же она могла спать сейчас, когда Георгий пришел домой!
Мальчик кинул быстрый взгляд в угол, и Георгий в тот же миг понял, почему кухня показалась ему такой просторной. В ней не было холодильника.
— Где холодильник?
— Унесли, — ответил Левик, будто это что-то объясняло. — Хотите яичницу?
— А кофе есть?
— Только немолотый…
Левик сбивал яйца, для омлета, а Георгий молол кофе в старенькой мельнице, которая уже стерлась и крушила зерна медленно и крупно.
— А между прочим, почему ты не в школе? — спросил Георгий.
— Вы пока никому не говорите, — Левик домывал сковородку, — я ушел из школы. У меня уже по двум предметам прочные двойки. Лучше я больше не пойду…
— Из-за двоек?
— Вообще. Я не могу десять лет болтаться в школе. Это очень много. Выходит, четверть жизни. Не стоит.
— С тобой не соскучишься, — сказал Георгий. — И давно ты не ходишь в школу?
— Третий день. Только никому не говорите.
«Никому» — означало Эвнике.
— А как насчет вечерней?
— Нет. Лучше техникум.
В этом мальчишке было что-то настоящее.
— Техникум дает специальность. А что в вечерней? Та же художественная литература, образы эти, стишки… Мне это не нужно. Я это не люблю.
Он поставил сковородку на стол, придвинул Георгию хлеб, достал вилку.
— Ты литературу просто не знаешь.
— И не хочу я ее знать, — сказал Левик. — Вы астрономию знаете? Нет? И не хотите знать, правда? На черта она вам!
— Ну, это ты совсем уж заврался. А что ты, собственно, хочешь от жизни?
— Я хочу жизнь увидеть… Я хочу куда-нибудь ездить или работать… Я океан хочу увидеть…
Обычное мальчишеское. И с Георгием это было. Но в одиночку мальчик с этим не справится.
— Работать я тебя устрою в два счета. Но ведь учиться все равно надо.
— Я знаю, вы можете… — заторопился Левик.
— Ну вот что, — сказал Георгий, — для начала ты все-таки пойдешь в школу. Я тебе записку напишу насчет двух пропущенных дней. Ведь так, налетом, ничего в жизни не делается. Но я тебе обещаю и работу, и море, и вообще познание жизни…
Левик прислушался.
— Хорошо, — быстро прошептал он. — Я сейчас уйду. Только вы ничего не говорите…
В коридоре шлепали туфельки Эвники. На пороге кухни она постояла, точно прислушиваясь к тому, что здесь происходит, потом прошла к окну и примостилась на подоконнике, поджав под себя босую ногу. Левик бесшумно выскользнул из кухни, и почти тут же за ним захлопнулась входная дверь.
Георгий заварил кофе в маленьком медном сосуде — джзве и налил себе полный стакан напитка, «отгоняющего сон и вселяющего бодрость», как сказано в древней рукописи.
Он знал, что Эвника, которая будто безучастно смотрела во двор, следит за каждым его движением. Он уже хорошо знал ее короткие взгляды из-под опущенных ресниц, стремительные, все улавливающие.
Она ему нравилась и сейчас — в халате поверх мятой ночной рубашки, в растоптанных шлепанцах на босу ногу. Но все-таки могла бы она приготовить ему ванну, заварить кофе! Наконец, поинтересовалась бы, почему ее сын не пошел в школу…
— Чем ты недовольна? — спросил Георгий. Он не мог сейчас молчать.