Чтение онлайн

— Да не смотри ты на это, — сказал Вейо, — Это мы с немцев сняли, вот где его прошила пуля — прямо в хребет, — и показал дырку на воротнике Рацича.

Но старик и после этого не осмелел, хотя и начал неохотно спускаться, придерживаясь дрожащими руками за выступы в стене. Мы подхватили его и спустили на землю, и он обратился к нам — сначала это были гримасы страха, а затем послышался шепот:

— Здесь оп-пасно! Оп-пасно… Бегите скорее! Со всех ног! — сказал он, задыхаясь. — Ночью сюда заявился фашистский патруль… Чиркали спичками, обшарили все наверху, как раз вон тут, — и он рукой показал на отвесные камни, где мы ночевали.

— Чего ты путаешься, старик! Это мы были, — проговорил Вейо. — Это наш поганец Рашко чиркал спичками, дай бог, чтоб черти слопали их у него. Так что ты спокойно веди людей вниз, если, конечно, ты не один здесь скрывался, чтобы сохранить молодость.

Мило уже добрался до расщелины, откуда вытащили старика, и чему-то удивлялся, заглядывая внутрь, сбитый с толку, бормоча что-то и покачивая крупной головой:

— Ну и ну, сколько набилось! Ух, как это детишки-то выдержали, не задохнулись! Ну-ка, детки, не рановато ли начали муки терпеть, несчастные мои детки! Э-эх, горе мне с вами, детки, хорошо же у вас жизнь началась!

Так, с причитаниями, вытащил он одного за другим троих взъерошенных ребятишек, испуганно таращившихся на нас, особенно на немецкий мундир Рацича и шапчонку Вейо. А Вейо сразу же перезнакомился с ними, расцеловал, расположил к себе, расшевелил и доверил им свою шапку разбойника с большой дороги, и ребята принялись немилосердно трепать ее. За детьми вышла молчаливая женщина средних лет, повязанная платком по самые глаза, вероятно сноха старого паникера, а за ней — уже немолодая супружеская чета и смуглая девчонка с заплаканными глазами. Это были две семьи, которых слепая судьба в своей бездушной игре с людьми сблизила и загнала в мрачную дыру, где и дышать-то было нечем.

От старика мы узнали, что здесь болгарская зона, а от его соседки, что радоваться тут нечему — они не лучше других…

— Вы слышали, — говорила она, а на глаза навернулись слезы, — должны были слышать эти вопли, этот визг и ужас целую ночь и весь день. Что творится, этакая-то горемыка, девчонка, что творится, дай бог, чтобы они заживо сгнили!

Мичо Милонич спросил, со страха обезумела девушка или от мучений?

— Не обезумела она, хотя для нее это было бы лучше, — ответила женщина и концом платка стала вытирать то одну, то другую сторону лица. Вейо оставил детей и подошел послушать; Рацич отступил к выходу из пещеры и стал оглядываться — он не мог этого вынести, хотя ни своя, ни чужая кровь не пугала его, он не мог видеть слезы. Всхлипывая, глотая слезы и судорожно вздрагивая, женщина рассказала, как несчастную девушку, ее дальнюю родственницу, схватили, как она вырвалась и побежала по краю пропасти, но с обеих сторон ее поджидали, и ей некуда было податься, она покатилась вниз, чтобы найти смерть… — Да, видать, и здесь ей не дано счастья, моей сиротинке! Не дано ей счастья умереть и успокоиться, потому что она угодила в какую-то расщелину и застряла там, покалеченная и беспомощная, а все еще живая. Висит где-то, а где — не видно. Добраться до нее нельзя, воды дать нельзя… Помирает от жажды и голода, от незалеченных ран, а смерть не торопится, проклятая, не хочет над ней смилостивиться. Вчера стреляли, да не убили — и им надоело, — сначала из винтовок, а потом гранату бросили, да только никак не могут найти эту ее могилку и успокоить измученную душу.

Пока она говорила, я видел, как накапливается и разгорается страшный огонь в глазах Вейо Еремича. Я подошел к нему и крепко потряс за плечо.

— Вот, Вейо, — сказал, — вот и тебе сделали прививку от любви. Сильная вакцина! Теперь можешь забыть свою боль.

Он решительно кивнул головой:

— Конечно!

К ночи разболелся Мило Обрадович и стал спотыкаться. Болезнь навалилась внезапно, и его состояние быстро ухудшалось. Лицо у него покраснело, точно опаленное огнем. Горели руки и лоб, все тело под одеждой, а помутившиеся большие глаза смотрели испуганно. Ведем его, я и Мичо, под руки, а он с трудом волочит ноги, ставшие вдруг такими непослушными и неловкими, и с удивлением смотрит на них во все глаза.

Иногда дорога была настолько узкой, что идти втроем становилось невозможно, и это тормозило наше и без того медленное продвижение. Солнце давно перевалило каньон, по уплотнившимся теням было видно, что день близится к концу и скоро наступит ночь.

Временами больной терял сознание и забывал, где мы и куда идем.

— Идем к черешне, — говорил он почти весело. — Как раз созрели скороспелки, крупные, темные, как капли крови. Вы не бойтесь, я хорошо знаю, где источник.

Затем он возвращался из этого состояния и озабоченно вздыхал:

— Не нравится мне, что со мной творится. Может, лучше вы меня оставите — будь что будет. Только зря вас задерживаю, ведь помочь-то вы мне ничем не можете!

Мы успокаиваем его вроде, а он опять начинает бредить:

— Знаю я, сейчас вы меня не бросите, а ночью тайком убежите и я останусь один… Нехорошо оставлять меня одного — не смогу я один отбиваться от стольких врагов, обложили они меня со всех сторон.

И глаза стали его предавать. Он уже не видел Вейо и Рашко, которые шли в десяти шагах впереди. Спрашивал, куда они делись. Мы окликали их, чтобы доказать, что они нас не бросили.

Потом Рашко и Вейо вызвались сменить нас, но Мило воспротивился:

— Может, у меня тиф, и тогда что же — все заболеем?

— Если тиф, то, значит, такова моя участь, — ответил Рашко.

По правде говоря, все мы чувствовали себя обреченными.

Сумрак уже опустился, и небо над разверстыми скалами уже угасало. Дно каньона темнело, и вода подвывала мрачными голосами. За кустами, скрывавшими поворот, мы присели, чтобы дать отдохнуть больному. Наверху послышались шаги — легкий шорох опанок, но мы все же вскинули винтовки, полагая, что это может быть и патруль четников. Шаги приблизились: две женщины, одна седая, другая совсем молодая, показались в поле нашего зрения и испуганно остановились. Мы опустили винтовки, но это их не успокоило. Старая, странно выпрямившись, вскинула голову, словно жертва под дулом, выставив ладони вперед в бессмысленном защитном движении, сама того не сознавая. У девушки подкосились ноги, и она тихо опустилась возле тропки, побледнев как мертвая.

Мы почувствовали себя виноватыми, и надо было, чтобы миновала целая вечность, пока Вейо не догадался сказать:

— Что вы, какого черта! Партизаны мы, не кусаемся, чего боитесь! — Голос у него был такой злой и такой убедительный, что нельзя было сомневаться в правдивости его слов.

Тогда девушка одним прыжком, словно на тугих пружинах, вскочила с земли и кинулась ко мне, поскольку я стоял на ногах и был ближе всех. Она подскочила словно с ножом в руках, у меня не было времени увернуться, и вот сюда, в левый угол рта влепила поцелуй — что-то теплое, крепкое, сильное, будто некая антипуля. Обняла меня рукой за плечи — мне кажется, что и по сей день я ощущаю это сладостное прикосновение красивой руки. Другой — обвила мою жилистую тощую шею, и я пожалел, что она у меня не мыта и не надушена и что сам я не брит. Так держала она меня, опешившего и одеревеневшего, осыпая дождем теплых пушинок и дыханием растрескавшиеся губы, огрубелое морщинистое лицо, усталые от вечного напряжения глаза, брови. На какой-то миг мне почудилось, что это не просто реальная маленькая девушка, а сказочная принцесса, ниспосланная мне в награду за все, чего я не имел.

Я был совершенно ошеломлен, туп до подлости, восторжен, идиотски неповоротлив, но счастлив, счастлив эти несколько мгновений! Поэтому я и теперь считаю, что счастливый человек должен быть именно таким — глупым и ошеломленным, только он не должен прозевать то, что ему принадлежит.

Когда она меня отпустила, я стоял дурак дураком. А она подбежала к Мичо Милоничу и поцеловала его в желтый ус, а он смотрел на нее изумленно, растерянный до такой степени, что винтовка выпала у него из рук. Нет, не привык он к приятным вещам, должно быть, не был создан для этого.

Вейо первый пожал ей руку и по-человечески поцеловал девушку, хотя игл отчасти исправив наше замешательство. Потом пошел разговор — о больном, который совсем продрог, жалуется на озноб, а там и о другом. Старая женщина все еще не оправилась от испуга, всхлипывала какое-то время и посматривала на нас с укором, однако разговорилась. Сказала, что не хотела пускать дочку одну по таким дорогам, вот и пошла с ней, так впереди нее и шла до сих пор, когда посчитала, что больше опасаться нечего.

За беседой росло взаимное доверие, словно где-то в прежней жизни мы хорошо знали друг друга и теперь возобновили знакомство. Мысли, страхи и надежды у нас были одинаковые, и такая же общая была надежда и любовь. Мы сказали, что ищем Джерковича и Жутича, чтобы соединиться, а девушка ответила, что ее брат у Джерковича и что именно они отправили ее в этот путь. Вскоре мы узнали и цель путешествия: осмотреть дальнюю сторону плоскогорья, ибо, если неприятель снял охрану, а похоже, так оно и есть, можно было бы с того конца попытаться снасти эту несчастную девушку из скал. Связали бы веревки и спустили кого-нибудь посмотреть и сделать для нее что возможно, если еще не поздно.