Чтение онлайн

Гардалов улыбнулся.

— Ты чего зубы скалишь? — косо посмотрел на него жандарм.

— А разве нельзя? — прикинулся дурачком Гардалов. — А я, ваше благородие, все правила прочел, и там нигде не сказано, что смеяться в мастерских строго воспрещается. Нет такого закона.

— Ну, идите, идите, — не терял спокойного вида жандарм. — Как твоя фамилия? — спросил он Гардалова.

— Ей-богу не знаю, ваше благородие.

— Ты у меня дурака не валяй, — слегка рассердился жандарм. — Идите по-хорошему домой. А то я начну про законы рассказывать, так у тебя уши заболят.

— Вы бы, ваше благородие, так бы сразу и сказали. Идем? — предложил Гардалов Степану, все время порывавшемуся постучать в окошко и объяснить кассиру, что вычет у него сделан неправильно.

— Ну что ж, идем… — неохотно согласился он, с опаской, взглянув на строгого жандарма.

Когда они вышли из проходной будки на Степана набросилась незнакомая ему женщина:

— Ах ты, пьянчужка! Да я тебе все глаза выцарапаю. Нос разобью. Без зубов оставлю! — Она совала в лицо Степана бледные и сухонькие кулачки и порывалась ударить. За подол женщины ухватились двое малых ребят. — Я глаза проглядела. А они, видишь, какую штуку удумали: фуражками поменялись. Бесстыжие твои глаза!

— Ты на него, Федотиха, не кричи, — вступился Гардалов за Степана, ничего не понимавшего и готового перенести побои от кого угодно. — Твой мужик у него тайком фуражку утащил.

— Знаю я вас, пьянчужек. Вы все делаете тайком. А чем я теперь буду ребятишек кормить? Я до вас доберусь! — не унималась Федотиха.

— Чего ты стоишь? — шепнул Гардалов Степану. — Она и в самом деле ударит. Идем! — и потащил упирающегося Степана в трактир.

Когда они уселись за столик, половой принес полдюжины пива и спросил у Гардалова, какая им требуется закуска.

— Один огурец малосольный, — распорядился Гардалов. — Ну, начнем, что ли? — деловито обратился он к Степану.

— Я не буду пить. У меня нет лишних денег.

— Чудак человек, — отозвался Гардалов, и его губы нервно дрогнули. — Разве я с тебя деньги требую? За свои угощаю. Пей.

— Все равно не буду, — заупрямился Степан.

— Это же почему?. — обиделся Гардалов.

— На сердце у меня, Николай, такое, что не до пива.

— С тобой не договоришься. Горячо на сердце, значит, и залей его пивом.

— У меня не горячо, а холодно.

— А ну тебя! Кацап ты — кацап и есть. — Гардалов рассердился, налил себе пива полный стакан, через край, и выпил залпом…

Степан не торопился уходить из трактира. Идти домой — еще светло. По дороге — лавчонки, в которые он задолжался, хозяева увидят — потребуют долг. Им отдать — самому ничего не останется.

«… Придется, видно, дотемна в трактире досидеть».

Трактир был не из важных. Хозяин имел право из спиртного продавать только пиво, но тайком торговал и водкой. Подавали её в низеньких пузатых чайниках с сахаром на блюдце, будто и в самом деле заправский чай. Городовой, в квартале которого находился трактир, знал об этом, но он каждый вечер аккуратно получал четвертак, а в дни получки — пятерку, и молчал. Но хозяин остерегался начальства повыше, которого за пятерку нельзя было купить.

— Чаю подай! — крикнул Гардалов.

— Пару, — подбежал расторопный половой и догадливо улыбнулся.

— Пока в заварной налей.

Из дальнего и темного угла трактира поднялся Федотов и, радостно улыбаясь, направился к Гардалову. Подойдя к столику, он всплеснул руками, будто бы встретил старого друга, которого давно не видал:

— Коля, здорово! Я, понимаешь, услышал твой голос. А когда ты зашел — не видел. И Степан с тобой. Вот хорошо! Можно к вам присесть?

— Садись, — равнодушно разрешил Гардалов. И предупредил Федотова: — Жена у проходной будки стоит. Гляди, чтобы сюда не зашла.

— Она уже здесь была, — ухмыльнулся Федотов, — и не увидела. Я все время в темном углу просидел. Да и фуражка Бесергенева помогла. Там и Кузькин сидит. Позвать?

— Не надо, — насупился Гардалов. — Ты, Федотов, почему в трактир зашел? И тебя штрафы раздразнили?

— Нет, в эту получку у меня благополучно сошло. А вот в прошлую — за семь дней вывернули… Остальное я с горя пропил. А сегодня — опять выпить потянуло.

— Привыкать, значит, начинаешь? — криво улыбнулся Гардалов. Он подвинул к Федотову свой стакан и, взглянув на Степана, застывшего в безмолвии, грустно покачал головой.

В трактире было тихо. Никто еще не успел напиться.

Пошумливал только Кузькин. Он все время требовал «чаю» и пива, хотя на столе у него было не меньше дюжины бутылок и два чайника заварных. На него никто не обращал внимания. Не подходили и половые. Это Кузькина злило. И он вдруг, заскрипев зубами, стукнул кулаком по столику, выругался и, глотая слезы, запел мягким, чистым тенорком:

Измученный, истерзанный

Наш брат мастеровой

С утра до поздней ноченьки

Стоит за верстаком.

Он бьет тяжелым молотом,

Копит купцу казну —

А сам страдает с голоду,

Всегда несет нужду…

— Не ори! — подбежал к нему половой.

— Уйди от меня! — Кузькин замахнулся бутылкой.

— Дайте спеть человеку, — попросил Гардалов.

И Кузькин спел песню до конца:

Прийдет домой истерзанный,

Жена лежит больна,

А дети плачут с голода —

Нужда, нужда, нужда…

У Степана запершило в горле, глаза заволоклись горячей влагой и помутнели, а на сердце он почувствовал едкую горечь.

— Дай мне стаканчик, — попросил он Гардалова.

Гардалов сделал ему «ерша».

Когда Степан залпом опорожнил стакан и начал закусывать малосольным огурцом, чья-то тяжелая ладонь легла ему на плечо. Он обернулся, увидел Митю, поперхнулся закуской и виновато потупил глаза.

— Ты зачем забрался сюда? — Митя смотрел на Степана укоряюще. — А жена тебя ожидает и охает, беспокоится — куда ты пропал. Упросила меня идти разыскивать. Идем-ка домой…

Степан покорно повиновался.

Гардалов и Федотов молчали. Степан заметил, что они застыдились и опустили головы.

— Что с тобой случилось? — спросил Митя когда они вышли из трактира.

— Оштрафовали меня на пять дней, — со слезой в голосе ответил Степан.

— А в трактир зачем пошел?

— Я не хотел.