Чтение онлайн

— Ты прав, — сказал он, — только не стоит обольщаться. Практически мы ничем не в силах помочь — ни ты, ни я. Но если нас наберется достаточно много, если весь народ…

— Это слишком долго. А другие тем временем не упускают возможности, делают свое дело.

— Иного пути нет. Нельзя отрываться от народа.

— От народа отрываться нельзя, но народу всегда надо прокладывать путь: для выражения воли народа всегда требовалась элита.

Буалем пристально посмотрел Сержу в глаза:

— Нужны верующие, такие, как мы с тобой.

Удивление Сержа сменилось восторгом. Буалем причисляет его к верующим? Такое сравнение, прежде оскорбившее бы его, теперь привело в восхищение. Ибо куда яснее: при несправедливом устройстве капиталистического общества они с Буалемом оказались по одну сторону баррикады, оба они принадлежали к миру заклейменных, но не проклятьем, а буржуазным порядком. Даже если Буалем не знал этого или пока еще не знал. По сравнению с пресыщенными богачами, наследниками божьей милостью, теми, на кого незаслуженно изливалась божественная благодать, они с Буалемом были забытыми богом и людьми бедняками. И неважно, что обманутый Буалем ожидает от пустых небес спасения от тягот здесь, в миру. В один прекрасный день в его сознании, окутанном средневековым мраком, забрезжит свет, и Буалем встанет в ряды великой армии того класса, к которому он принадлежал еще до того, как посвятил себя служению всевышнему.

Буалем почувствовал, что расчет его оправдался, он добился некоторого успеха.

— Нефть принадлежит народу. Транснациональные корпорации хотят отнять у него нефть. Это самый настоящий грабеж. Надо помешать ему.

— Остается установить — как?

— Уже сейчас, во время этой экспедиции, мы сможем кое-что сделать.

— Что именно?

— Например, попробовать узнать истинную цель миссии Амалии, и это, — Буалем на мгновение умолк, — можешь сделать только ты.

— Невозможно работать в такую жарищу.

Голос Суад вернул их к действительности, хотя им показалось, что он донесся откуда-то из другого мира, она вышла из палатки, обмахиваясь веером.

— Я ни строчки не написала в дневнике и не смогла заснуть. Исследователи еще не вернулись?

— Нет еще.

— А пора бы уже.

Не успела она это вымолвить, как пронзительный хор голосов возвестил появление Амайаса. Из зарослей кактусов выскочила ватага ребятишек и бегом бросилась в сторону дюны, на которой вырисовывался его черный силуэт, за ним следовали Мурад, Амалия и еще двое — разглядеть их отчетливо на таком расстоянии было невозможно. Один из незнакомцев держал во рту дудочку, посылавшую слабые отблески всякий раз, как на нее падал лунный свет.

— Только этого не хватало, — сказала Суад, — они ведут с собой гостей.

Время от времени ветер доносил обрывки печальной мелодии, которая, по мере того как они приближались, звучала все громче.

— Вожди возвращаются под звуки музыки, — заметила Суад.

Ребятишки, присоединившиеся у подножия дюны к маленькому отряду, выстроились позади него кортежем, и так, торжественным шествием, они вступили на территорию лагеря.

— Вы заблудились? — спросил Серж.

— С Амайасом такого быть не может, — сказала Амалия, — он знает в округе все дюны наперечет, и в лагере Мараваля у него полно знакомых. По три стаканчика чая у каждого из них — на это требуется время… к тому же это действует на нервы.

— Ну, а в остальном?

— Очаровательно. Завтра мы все увидим по пути. Мы пришли с музыкой. Это друзья Амайаса. Вот это Лекбир… а это — Ба Хаму… А теперь пошли спать.

— Сначала надо выпить чайку, — заметил Амайас.

Ребятишки помогли Лекбиру и Ба Хаму собрать хворост и развести огонь.

— Пока греется чай, — сказал Амайас, — ради всего святого, сыграй нам что-нибудь, Лекбир.

Лекбир сжал губами скошенный конец свирели и закрыл глаза. Амалия села прямо против него, подогнув ноги, обхватив руками колени и склонив набок голову. Рядом с собой она усадила Ба Хаму. Остальные расселись вокруг них.

Нежный голос свирели вступил в единоборство с ветром, сильные порывы которого порою совсем заглушали ее.

Закончив играть, Лекбир открыл глаза и, с улыбкой взглянув на Ба Хаму, снова взялся за свою дудочку: полилась совсем иная мелодия, резко отличавшаяся от той, что он играл прежде. Ба Хаму вырвал у него из рук свирель.

— Нет, только не это, Лекбир… Слышишь? Только не это.

Лекбир по-прежнему улыбался.

— Это было очень красиво, — сказала Суад.

Она отобрала свирель у Ба Хаму и протянула ее Лекбиру.

— Сыграй то, что ты начал играть.

Мелодия Лекбира вонзалась в ночь пронзительными нотами. Низкие томные звуки сменялись вдруг высокими и резкими. Лекбир снова закрыл глаза. Ба Хаму внезапно поник всем телом, словно его с силой ударили в грудь: голова его склонилась, плечи опустились, руки повисли как плети. Черты лица его исказились, он задрожал и, громко вскрикнув, выскочил вдруг на середину круга. Суад вскрикнула вместе с ним.

Ба Хаму встал напротив Лекбира, выгнув спину дугой: каждая клеточка его тела пришла, казалось, в неистовое движение. Руки, плечи, глухие удары ног о землю вторили малейшим переливам музыки, которая делала Ба Хаму послушным, завораживая его, как завораживает кобру палочка заклинателя змей.

Мурад наклонился к Амайасу:

— Что играет Лекбир?

— Мелодию амариев. Каждый раз, как Ба Хаму слышит ее, он впадает в транс и ничего не может с собой поделать. Он член этого братства.

— Йа аллах!

Как только раздался этот клич, все увидели Буалема, устремившегося в центр круга. Он остановился напротив Ба Хаму и тоже пустился в пляс. В руке у него был нож со стопором, купленный в Ин-Аменасе, который до этой минуты служил ему развлечением: он издалека бросал его, стараясь вонзить в ствол пальмы. Кто-то из присутствующих прозвал этот нож мечом Антара [107] .

Лекбир сменил мелодию. Зазвучала музыка алжирских предместий, которую часто можно было услышать по радио. Затем он подошел к Суад:

— Тебе хотелось эту мелодию, сестра, или какую-нибудь другую?

— Эту, эту, — сказала Суад.

Она подпоясалась голубым шелковым платком и, таща за собой Мурада, стала исполнять танец столичных горожанок — единственный, который знала; Ба Хаму и Буалем последовали ее примеру.

Сладостные, нежные звуки рвались куда-то и, не находя выхода, взмывали ввысь, под самые небеса. В такие минуты Ба Хаму, давно потерявший свой тюрбан, издавал пронзительный крик и пускался в бешеный пляс, так что у него даже кости хрустели. А зажатый в руке Буалема меч Антара выписывал фантастические круги. Чаще всего Буалем танцевал перед Амалией. В конце концов, шоферы тоже присоединились к танцорам, вслед за ними и Амайас, хотя медлительные движения его высокой фигуры стесняли исступленный танец других.

В какой-то момент Амайас, очутившись перед Амалией, застыл на месте. Повернувшись к ней лицом и положив свои длинные смуглые пальцы на рукоять меча, медленно вынул его из ножен и затем, двигаясь сначала медленно, потом все быстрее и быстрее, стал изображать перед ней дуэль на мечах. Выпады следовали один за другим, быстрые, точные. Клинок рубил, колол, со свистом рассекая наискось воздух вокруг высокой фигуры Амайаса, крепко державшегося на своих упругих ногах. Амалия с невозмутимым видом следила за всеми выпадами, и даже когда клинок сверкал у нее прямо перед глазами, она только улыбалась, так ни разу и не дрогнув.