Чтение онлайн

Он попробовал улыбнуться.

— И подумать только, что я не один, что нас тысячи, миллионы. Уж не знаю, как господь бог из этого выпутается в день Страшного суда, перед всеми этими толпами, ордами, миллиардами бедняков, которые потребуют у него ответа за свою нищету, длившуюся миллионы лет… И подумать только, что мне придется его простить…

Он хотел посмеяться, закашлялся, немного помолчал.

— У тебя есть сигарета?

— Тебе вредно.

— Болван! А что мне полезно?.. Сдохнуть?

Клод попыталась улыбнуться, чтобы показать, что это была всего лишь шутка.

— И опять виноват колониализм, — сказал Башир. — Если бы не он, твой дядя или ты сам были бы богатыми. Все было бы гораздо проще, может быть, у тебя был бы прекрасный бурнус и ботинки на ногах, чтобы ходить в школу в нашей деревне, где дождь, солнце и ветер, но все по-честному, и ты не был бы туберкулезным.

— Очень может быть.

Каждые пять минут Клод ходила смотреть через ставни на улицу. Она подскакивала при малейшем шорохе. Башир делал вид, что спит. Рамдан, обратившись к своим видениям, долго молчал, потом сказал:

— Но главное — чтобы мои легкие продержались еще немножко, ровно столько, чтобы увидеть первый день… Чтобы в первый День независимости я увидел, как развевается знамя над Алжирским Форумом [43] … Потом мои легкие могут разорваться в груди… совсем… мне наплевать… о! Как мне на это наплевать…

Башир открыл глаза.

— Во всяком случае, надо спать, — сказал Рамдан, — чтобы восстановить силы. Если они придут, тебе лучше отдохнуть, чтобы встретить их как полагается.

Они отдали кровать Клод, а сами растянулись на ковре…

На рассвете перезвон тысяч колоколов наполнил тусклое небо города. Башир шел по этому городу, и шаги его гулко отдавались на пустынных улицах… Он проснулся в поту. Будильник продолжал звонить. У Рамдана глаза были открыты; Клод, несмотря на звонок, продолжала спать сном праведника.

Башир тотчас вернулся к действительности. Было четыре часа. Маленький служащий не заговорил. Через час Башир будет спасен. Он запихнул что попало в чемодан из пластика, свет зажигать не стал, чтобы не привлекать внимания часового, силуэт которого вырисовывался за ставнями в слабом свете наступавшего дня. Наскоро умылся.

Рамдан снова закрыл глаза. Башир устроился около ставни и стал ждать. Тень часового продолжала маячить на противоположной стене. Время от времени пара постукивал ногами или пританцовывал на месте: ему было холодно. Без пяти пять. Нельзя выходить сразу же, чтобы не возбудить подозрений. В пять часов вся улица, тишину которой нарушало лишь непрерывное хождение часового или его танец на месте, сразу оживилась. Выезжали машины, дробный стук тележек с овощами врезался в скользящий шум колес по асфальту. Яуледы [44] , взявшиеся неизвестно откуда, выкрикивали названия газет: «Эко-о-о!» Сонные люди ждали первого троллейбуса. Разразилась ссора, Башир слышал злобные выкрики: «Я тебе все кости переломаю! Потаскуха!» — «Только подойди — так разукрашу, что не обрадуешься». Башир почувствовал облегчение, люди и вещи снова стали обычными.

Десять минут шестого. Башир натянул пальто, схватил чемодан. Он был спасен. Осторожно открыл дверь. На площадке было еще темно.

— Собакам бы бросить мое сердце, собакам, как кусок мяса… от него болит в груди… одни муки от него…

Беззубый рот Смины пережевывал слова, голос ее звучал ровно, безучастно, отрешенно.

— Ни к чему оно вовсе, сердце…

Молодая женщина рядом с ней, казалось, не слышала ее. Она смотрела под ноги, поднимала время от времени с земли сухую ветку и добавляла ее к вязанке, которую несла за спиной на веревке.

— Девять месяцев носила я его в своей утробе, а сколько месяцев сосал он мою грудь, сколько лет я о нем заботилась, ухаживала за ним. Так нужно еще, чтобы и теперь я из-за него мучилась… Поди сыщи человека в лесу, да это все равно что искать иголку в сене!

Накануне Моханд Саид пришел сказать Смине, что, если она хочет повидать Али, своего младшего, который два года уже как ушел в партизаны, ей всего-навсего нужно спуститься в лес Тизги. Утром он, мол, пройдет через те места. На заре Смина с дочерью Фарруджей была в Тизги.

— Если его нет, значит, не смог, — сказала Фарруджа.

— Я любила его больше всех других детей, больше Белаида, больше Башира… Ты дочь, ты не в счет… А он никогда ничего другого и не умел, кроме как мучить меня… Ребенком еще, когда он сосал мою грудь, он кусал меня до крови… Вот погоди, дети твои подрастут… Они все у тебя отнимут — твое молоко, твою плоть и кровь… И когда все заберут, бросят тебя где-нибудь на дороге, и сердце твое будет кровью обливаться, а они этого и не заметят…

Тихий, безучастный голос, казалось, навеки преисполнился покорным отчаянием. Он струился без остановки, не срываясь, не спеша, словно ему никогда уж и не смолкнуть.

Тень от холма, на котором стояла Тала, перешагнула за реку, низкое солнце начало уже спускаться к вершине Тамгута.

— Проклята я! Святые прокляли меня в моих детях! Брат твой Белаид выдает христианам бойцов нашей священной войны. Башир — врач, христиане украли у него сердце. Он никогда и не бывает в Тале… Шлет мне деньги, а что мне делать с его деньгами, горькими, как лавров цвет? Лицо мне его надо увидеть. Какое оно? Уж и не помню, десять лет ведь, как не видела его лица. Ты дочь, ты не в счет. Али ушел к тем, в горы, мне и не сказал ничего. Уж от чужих людей я узнала. И вот что ни вечер, слушаю, как гадает мое сердце: жив ли, помер ли, поел или голоден, не холодно ли ему… И все рыскаю по лесам, думаю встретить… и не встречаю.

Вдруг Фарруджа закрыла ей рот рукой. По другую сторону изгороди вдоль кустарника шел высокий сухощавый человек, одетый в коричневую кешебию [45] , которая делала его еще выше. Он поравнялся с ними. Не остановился, только посмотрел в их сторону. Чуть слышался приглушенный шум его шагов. Обут он был в парусиновые ботинки на толстой резиновой подошве. Он прошел, ничего не сказав. За ним другой, потом еще один и еще двое. Фаррудже пришлось прислониться к скале. Смина продолжала свои причитания, и ничто не могло их остановить. На каждом из проходивших была все та же коричневая кешебия.

Когда появился Али, Смина перестала бормотать. Губы ее еще дрожали, но ни один звук не вырывался изо рта. Али стоял перед ними, по другую сторону изгороди. Взгляд его был безумен, черты похудевшего лица застыли. Чтобы унять дрожь, Фарруджа повторяла про себя: «Это Али, Али, мой брат». Лицо Смины сморщилось, и Фарруджа не знала, улыбается мать или плачет. Она закрыла глаза, потом открыла. Мать протянула руки через изгородь; старые пальцы дрожали, будто ласточки, попавшие в сети.

— Что? Устал?