Чтение онлайн

Внезапно губы мадемуазель де Куланж дрогнули и из ее дивной груди вырвался пронзительный, хотя не лишенный мелодичности, крик, разбудивший Людовика Возлюбленного.

— Что с вами, божество мое? — осведомился он, простирая к ней две руки и две кружевные манжеты.

Хорошенькие ножки наисовершеннейшей из любовниц скользнули с софы на пол и понесли мадемуазель де Куланж в дальний конец комнаты с быстротой, поистине удивительной, если принять во внимание высоту каблучков, мешавших этим ножкам делать свое дело.

Король с достоинством поднялся, опустил руку на дамаски-рованный эфес шпаги, машинально обнажил клинок до половины и осмотрелся в поисках врага. Хорошенькая головка мадемуазель де Куланж запрокинулась на монаршее жабо, и белокурые волосы рассыпались по нему в легком облачке ароматной пудры.

— Мне показалось, что я вижу...— тихо зазвенел ее голосок.

— Знаю, знаю, красавица моя,— со слезами на глазах и нежной улыбкой отозвался король, играя надушенными локонами, окайм -лявшими ее томную головку.— Я знаю, что вы имеете в виду. Но вы просто маленькая безумица.

— Нет, правда,— настаивала она.— Ваш врач подтвердит, что среди них попадаются бешеные.

— Его позовут,— заверил король.— Но если даже так, подумайте, дитя мое,— прибавил он, поглаживая ее по щеке, как девочку,— подумайте, неужели у них достаточно большая пасть, чтобы вас укусить?

— Да, да, я именно так думаю и смертельно их боюсь,— выдавили розовые губки мадемуазель де Куланж.

И она сочла своим долгом возвести к небу прекрасные глаза, из которых выкатились две слезинки, по одной с каждой стороны. Та, что справа, брызнула из уголка глаза, подобно Венере, выходящей из лазурного моря; эта обворожительная слеза достигла подбородка и, словно для того, чтобы дать полюбоваться ею, замерла там, на краю ямочки, словно жемчужина в розовой оправе раковины. Обольстительная слеза слева двигалась совсем иначе. Крошечная, чуть продолговатая, она робко блеснула в глазу, затем мгновенно взбухла и застряла в самых светлых, длинных и шелковистых ресницах, какие когда-либо видел мир. Людовик Возлюбленный с жадностью слизнул обе.

Тем временем грудь мадемуазель де Куланж, колыхаемая вздохами, едва не разорвалась от усилий, которых прелестнице стоила новая фраза:

— Я поймала одну... Я поймала одну позавчера, и та наверняка была бешеная: в этом году стоит такая жара!

— Успокойтесь, успокойтесь, моя владычица. Я скорее прогоню всех своих слуг и министров, чем допущу, чтобы вы нашли в королевских покоях еще одно подобное чудовище.

Вдруг цветущие щеки мадемуазель де Куланж побледнели, прекрасный лоб уродливо наморщился, пухленькие пальчики сдавили нечто коричневое, размером с булавочную головку, и алые губки, которые в эту минуту стали синими, прошептали:

— Взгляните, разве это не блоха?

— О, блаженство мое! — чуточку насмешливо воскликнул монарх.— Это всего лишь табачная крошка. Да не попустят боги, чтобы она оказалась бешеной!

И белые руки мадемуазель де Куланж обвили шею короля. Утомясь волнующей сценой, он вновь опустился на софу. Его возлюбленная разлеглась на своей, как балованная кошечка, и сказала:

— Пожалуйста, государь, прикажите позвать первого лейб-медика вашего величества.

Тут-то и позвали меня.

7.

Кредо

— А где вы были? — полюбопытствовал Стелло, с трудом повернув голову. И опять тяжело опустил ее на грудь.

— У постели умирающего поэта,— ответил Черный доктор с устрашающей невозмутимостью.— Но, прежде чем продолжать, я должен задать вам один вопрос. Вы поэт? Проверьте себя и скажите, ощущаете ли вы в себе поэта.

Стелло глубоко вздохнул, на секунду сосредоточился и, не отрывая головы от подушки, в которую зарылся лицом, произнес монотонным голосом, каким читают вечернюю молитву:

— Я верю в себя, потому что чувствую в глубине души таинственную, незримую и не поддающуюся определению силу, похожую на способность провидеть будущее и угадывать скрытые пружины настоящего. Я верю в себя, потому что все прекрасное, величественное и гармоничное в природе вызывает во мне пророческий трепет, преисполняет неистовым волнением все мое естество, увлажняет мои ресницы беспричинными и божественными слезами. Я твердо верю в свое непререкаемое призвание — верю потому, что люди, мои сотоварищи по страданиям, вселяют в меня беспредельную жалость, а я испытываю неизбывную потребность протянуть им руку и ободрить их словами участия и любви. Пламя неугасимой лампады дрожит и колеблется, когда скудеет питающее ее масло, и, напротив, стремит под самую кровлю храма лучи, сияние и свет, когда доверху наполнена горючим веществом; точно так же я чувствую, как угасает во мне пламя вдохновения и мысли, когда иссякает любовь, непостижимая сила, согревающая мои дни своим мощным огнем; когда же она струится у меня по жилам, моя душа озаряется ею, мне кажется, что я разом постигаю все: вечность, пространство, судьбу, творение в целом и каждое существо в отдельности; в такие минуты иллюзия, этот златоперый феникс, низлетает на мои уста и поет.

Я верю также, что, когда поэт утрачивает дар укреплять тех, кто слаб, он мало-помалу утрачивает и жизнь: если он не нужен людям, ему нечего делать в мире.

Я верю в извечную борьбу жизни внутренней, оплодотворяющей и ведущей вперед, с жизнью внешней, которая иссушает и отталкивает назад, и я зову на помощь две верховные идеи, более других способные сосредоточить и воспламенить отпущенную мне творческую энергию,— верность долгу и сострадание.

— Это доказывает лишь, что у вас верный инстинкт, но не исключает и того, что вы — поэт,— подытожил Черный доктор.

И продолжал...

8.

Полубезумие

— Да, я был у весьма странного молодого человека. Господин де Бомон, архиепископ Парижский, вызвал меня к себе во дворец, потому что этот незнакомец явился туда в одном сюртуке, надетом прямо на рубашку, и с самым торжественным видом попросил незамедлительно причастить его. Я помчался на архиепископское подворье, где, действительно, застал молодого человека лет двадцати двух с серьезным, но кротким лицом и в более чем легком наряде; он полулежал в большом, обитом бархатом кресле, которое велел ему придвинуть добрый старый прелат. Владыка Парижский был в полном облачении и фиолетовых чулках: в этот день, праздник святого Людовика, он собирался сам служить обедню, но по доброте своей отложил все дела, чтобы вплоть до службы побыть с необычным посетителем, который пробудил в нем самое живое участие.

Когда я вошел к нему в опочивальню, он сидел рядом с юным бедняком, держа его руку в своих дрожащих морщинистых ладонях, не без тревоги взирая на него и сокрушаясь, что больной — а незнакомец вправду был болен — отказывается притронуться к сытному завтраку, поставленному перед ним двумя слугами. Едва завидев меня, господин де Бомон взволнованно позвал:

— А, это вы, добрый доктор! Идите скорее сюда. Вот бедный мальчик, который бросился в мои объятия. Venite ad me...10. Он пришел, подобен птице, которая выпорхнула из клетки, застигнута морозом на крыше и бьется в первое попавшееся окно. Я велел принести ему кое-что из одежды. Бедняжка, видимо, воспитан в правилах истинной веры, коль скоро попросил причастия; но прежде я должен исповедать его — вам это известно, доктор. А он не хочет говорить, чем ставит меня в затруднительное положение, да-да, весьма затруднительное: я ведь не знаю, что творится у него в душе. Голова у бедняжки совсем помутилась. Милый мальчик, он только что так горько плакал! У меня руки мокры от слез. Вот взгляните.

В самом деле, руки почтенного старца были еще влажны, как желтый пергамент, на котором не сохнет вода. Старый слуга с внешностью духовной особы принес рясу семинариста, надел ее на больного, приподняв его с помощью архиепископской челяди, и нас оставили втроем. Пришелец покорно дал себя переодеть. Его потускневшие глаза были открыты, но до половины как бы затенены светлыми ресницами; сильная краснота век и неподвижность зрачков показались мне решительно дурными симптомами. Я пощупал ему пульс и, не удержавшись, грустно покачал головой.