Чтение онлайн

Заметив это, господин де Бомон попросил:

— Дайте мне, пожалуйста, воды. В мои восемьдесят лет нелегко смотреть на подобные картины.

— Все бы ничего, монсеньор, только вот пульс кроме общей слабости и жара выдает кое-что похуже,— объяснил я и тихо добавил: — Помешательство.

Затем спросил больного:

— Как вас зовут?

Ни слова в ответ. Все тот же неподвижный безжизненный взгляд.

— Не мучьте его понапрасну, доктор,— вмешался де Бомон.— Он уже трижды упомянул, что его зовут Никола Жозеф Лоран.

— Но это же только крестильные имена, а не фамилия.

— Ну и что? — несколько раздраженно возразил кроткий архиепископ.— Для религии этого довольно. Крестильные имена суть имена души. По ним нас узнают святые. Этот мальчик — добрый христианин.

Я часто замечал, что между мыслью и глазами существует прямая, непосредственная связь и они с равной силой воздействуют друг на друга. Если мысль действительно направляет наш взгляд на тот или иной предмет, то и взгляд, отрываясь от предмета, отвращает от него мысль. Я убедился в этом, наблюдая за помешанными.

Я провел руками по векам молодого человека и закрыл его неподвижные глаза. Тотчас же рассудок вернулся к нему, и он заговорил:

— Ах, монсеньор, дайте мне вкусить святых даров! Поспешите, монсеньор, пока глаза мои вновь не увидели свет, потому что лишь причастие властно избавить меня от моего недруга, а недруг этот — мысль, владеющая мной, и она вот-вот возвратится.

— Мой метод правилен,— с улыбкой вставил я.

— Ах, монсеньор,— настаивал больной,— в гостии, без сомнения, превоплощен бог... Вот уж не думал, что идея может жечь мозг, как каленое железо... В гостии, без сомнения, превоплощен бог, и если вы дадите мне облатку, монсеньор, она прогонит идею, а господь — философов...

— Как видите, мыслит он очень правильно,— шепнул мне добрый прелат.— Дадим ему выговориться, а там посмотрим.

Бедный малый продолжил:

— Прогнать рассудок может только вера, вера без умствований, а если что-нибудь и дает ее, так именно гостия. О, дайте мне гостию! Ведь это она дала веру Паскалю... Я выздоровлю, если сподоблюсь ее, пока глаза у меня еще закрыты. Поторопитесь же!

— Можете прочесть «Confiteor»11? — спросил архиепископ.

Больной не ответил.

— О, кто мне объяснит, что такое смиренномудрие? — продолжал он, произнеся последнее слово чуть ли не громовым голосом.— Блаженный Августин учит: «Разум никогда не смирился бы, если бы не нашел, что должен смириться. Следовательно, справедливо, что он смиряется, коль скоро находит, что так и должно быть». А я, Никола Жозеф Лоран, уроженец Фонтенуа-ле-Шато и сын бедных родителей, добавляю, что если разум смиряется, подчиняясь собственному суждению, значит, он подчиняется лишь самому себе, а значит, не подчиняется никому и продолжает восседать на троне... Порочный круг! Софизм святого! Школярский силлогизм, на котором сам черт мозги вывихнет. Ах, Даламбер, милый педант, как ты меня терзаешь!

Заканчивая тираду, он почесал себе плечо. Решив, что виной тому мой недосмотр — я закрыл ему лишь один глаз,— я положил руку на другой.

— Ах, монсеньор,— опять возвысил голос больной,— сделайте так, чтобы я воскликнул, как Паскаль: «Радость! Уверенность, радость, уверенность, чувство, зрение; радость, радость и слезы радости! Бог Иисуса Христа... Все забыто, кроме бога». В тот понедельник, двадцать пятого ноября тысяча шестьсот пятьдесят четвертого года, с половины одиннадцатого вечера до полуночи он видел господа нашего Иисуса Христа, успокоился и обрел уверенность в себе. О, как он был счастлив!.. Ну и ну! Мне делает реверансы сам Лагарп... Что тебе от меня надо? Тебя же сбросили в суфлерскую яму вместе с твоими «Бармекидами». Ты мертв.

В этот момент я убрал руки, и юноша открыл глаза.

— Крыса! — вскрикнул он.— Нет, кролик. На Евангелии клянусь — кролик! Это Вольтер. Это vultur1. А ведь недурной каламбур, правда? Нравится вам игра слов, монсеньор? Только вот ни один книгоиздатель не заплатит мне за нее даже су... Я не обедал уже два дня, но неважно: мне никогда не хочется есть... Мой отец ходит за плугом, и я не люблю касаться его руки: эта лапища жестка, как дерево. К тому же этот здоровенный крестьянин в блузе не умеет говорить по-французски. Я краснею за него, когда кто-нибудь проходит мимо. Куда же мне зайти выпить вина? Не в трактир, надеюсь? Что скажет господин де Бюффон со своими манжетами и жабо?.. Кошка... Вы придавили башмаком кошку, аббат...

Слушая больного, господин де Бомон невольно улыбался сквозь слезы. Однако при последних словах он, несмотря на свою безграничную доброту, отшатнулся, притом так резко, что кресло его откатилось назад; он даже немного испугался.

Я сжал руками голову молодого человека, легонько встряхнул ее, как встряхивают мешок с лото, и положил пальцы на опущенные веки. Из мешка сразу посыпались иные номера. Больной глубоко вздохнул и столь же спокойно, сколь он раньше был возбужден, заговорил:

— Трижды горе безумцу, который дерзнет сказать то, что думает, прежде чем сумеет обеспечить себе хлеб насущный на весь

Коршун, хищник (латн.).

остаток жизни! Лицемерие, ты и есть воплощение разума. Ты помогаешь нам никого не задевать, а ведь бедняк нуждается в каждом... Святое притворство, ты — верховный закон для того, кто не родился чьим-то наследником. Любой, кто владеет участком земли или мешком зерна, для него уже хозяин, сеньор, покровитель. Почему в моем сердце поселилась жажда добра и справедливости? Оно раздулось сверх всякой меры, оттуда хлынули потоки ненависти и, как лава, вырвались наружу. Злые испугались, подняли крик и ополчились на меня. Что же могу я один против всех, я, никто, человек, чье единственное достояние — бедное перо, которому подчас не достает даже чернил?

Добрый архиепископ не выдержал. Последние четверть часа он все время вздрагивал и простирал руки к тому, кого уже именовал своим чадом; на этот раз он тяжело поднялся с кресла, подошел к больному и обнял его. Я упорно не отнимал пальцы от глаз молодого человека, но теперь мне пришлось убрать руки: я почувствовал, что их что-то отталкивает, словно под ними взбухают веки. Как только я перестал нажимать, у меня между пальцами проступили слезы, обильно оросившие щеки несчастного. Сердце его учащенно забилось, вены на шее вздулись и посинели, грудь затряслась, и он зарыдал, всхлипывая, как ребенок на груди у матери.

— Ах, чума все побери! Оставьте его, монсеньор,— посоветовал я господину де Бомону.— Дело плохо. Видите, он то краснеет, то бледнеет, и пульс пропадает... Он теряет сознание... Ну вот, у него обморок... Только этого не хватало!

Добрый прелат был в совершенном отчаянии и, непрестанно силясь мне помочь, на деле только мешал. Я пустил в ход все известные приемы приведения в чувство, как вдруг мне передали, что король прислал за мной из Версаля почтовую карету. Я написал, какие процедуры нужно еще проделать, поднялся и обещал: