Чтение онлайн

Подобные слова были бы к лицу его брату, но Жозеф, по-моему, несколько заблуждался на свой счет; потому-то Неподкупный, в душе державшийся моего мнения, и продолжал мучить его.

— Полно! Полно! — запротестовал он с приторной и притворной ласковостью.— Ты отвергаешь два лавровых венка ради веночка из розочек.

— Сдается мне, ты и сам когда-то не брезговал этими цветами, гражданин! — съязвил Шенье.— Я читал у тебя очень недурные куплеты о чаше и пирушке. Там, помнится, говорилось:

«О, горькая судьба моя!

Экое злодейство,

Экий стыд и срам!

Верить ли глазам?

На пирушке нашей Восседаю я Между вас, друзья,

С опустелой чашей».

А был еще мадригал с такой вот строфой:

«Останься скромной, как лилея,

Хотя стократ и превзошла Соперниц красотой своею:

Ты будешь всем еще милее,

Боясь, что ты им не мила».

Приятные стихи! И еще ты сочинил две речи о смертной казни — за и против нее, а также похвалу Грессе, откуда я до сих пор помню блистательную тираду:

«Пусть тот, кто жаждет прославить себя умением изящно шутить и писать, кто ни в чем не ищет ничего, кроме забавы, прочтет «Вер-Вера», и он познает новые источники наслаждения. Пока существует французский язык, у «Вер-Вера» всегда найдутся почитатели. Власть гения такова, что наши последние потомки и те будут восхищаться приключениями попугая. Сонмы героев остались во мраке вечного забвения, потому что не нашлось пера, достойного прославить их подвиги; твоя же слава, счастливец Вер-Вер, дойдет до самых отдаленных поколений. О Грессе, ты величайший из поэтов! Возложим же цветы...» и так далее.

Это было очень забавно. Я до сих пор храню печатный текст за подписью «Максимильян де Робеспьер, адвокат парламента».

Неподкупный был не из тех, кто позволяет трунить над собой. Ногти его впились в ладони.

Сен-Жюст, которому наскучила сцена, тронул его за рукав.

— В котором часу тебя ждут у Якобинцев?

— Позднее,— недовольно отмахнулся Робеспьер.— Дай мне немного развлечься.

От смеха, которым он сопроводил последнюю фразу, у него щелкнули зубы.

— Я кое-кого жду,— пояснил он.— А что готовишь поэтам ты, Сен-Жюст?

— Я же тебе читал,— ответил тот.— Им посвящена десятая глава моих «Установлений».

— Так что они у тебя делают?

Сен-Жюст скроил презрительную мину, потупился, повел головой, словно разыскивая упавшую на ковер булавку, и произнес:

— Пишут во славу Предвечного и добрых граждан гимны, которые заказываются им первого числа каждого месяца, ка^ советовал Платон. Первого жерминаля они восхваляют природу и народ; во флореале — любовь и супружество; в прериале — победу; в мессидоре — вступление в ряды граждан; в термидоре — молодость; во фрюктидоре — счастье; в вандемьере — старость; в брюмере — бессмертную душу; во фримере — мудрость; в нивозе — отечество; в плювиозе — труд и в вантозе — друзей.

Робеспьер зааплодировал.

— Превосходно продумано,— одобрил он.

— А дальше — «вдохновение или смерть»? — рассмеялся Жозеф Шенье.

Сен-Жюст торжественно поднялся.

— Почему бы и нет, если сочинителей не воспламеняют республиканские добродетели? Добродетель или террор — третьего не дано.

Затем он опустил голову и спокойно прислонился к камину, словно сказав все или пребывая в убеждении, что он-то все знает.

Невозмутимость его была полной, голос — ровным, лицо — чистым, невинным, экстатическим.

— Вот человек, которого я назвал бы поэтом,— изрек Робеспьер, указывая на него.— У него широкий взгляд на вещи. Он не забавляется более или менее искусными прикрасами стиля, а, как молнии, бросает слова во мрак грядущего. Он чувствует, что назначение второстепенных людей, вдохновляемых не идеями, а лишь деталями их,— осуществлять наши идеи и что самые опасные враги свободы и равенства — это аристократы духа, чья репутация ставит их в особое положение, позволяя своим личным влиянием вредить и противодействовать единству, которое должно царить во всем и вся.

Закончив тираду, он взглянул на нас. Мы ошеломленно смотрели друг на друга. Сен-Жюст, всем своим видом одобряя сказанное, явно упивался этими ревнивыми и деспотическими мыслями, к которым неизбежно приходят власть имущие, вырабатывая их в борьбе и действии, дабы подчинить себе те независимые и таинственные силы, что порождаются в нас лишь знакомством с великими творениями духа и восторгом, который охватывает нас при подобном знакомстве.

Выскочки, любимцы Фортуны, вроде Амана, вечно будут ненавидеть сурового Мардохея, который, посыпав себя пеплом, садится на ступени их дворцов, один отказывается склониться перед ними и порой вынуждает их сходить с седла, чтобы вести под уздцы его коня.

Жозефу Шенье долго не удавалось прийти в себя после того, что он услышал. Наконец верх взяла вспыльчивость, наследственная в их семье.

— В самом деле,— бросил мне он,— я встречал поэтов, которым мешало ими стать лишь отсутствие поэтического дара.

Робеспьер сломал в руке перо, но сделал вид, что ничего не слышал, и развернул газету.

Сен-Жюст, который, в сущности, был наивен, как школьник, принял сказанное за чистую монету и начал разглагольствовать

о себе с беспредельным самодовольством и таким простодушием, что мне даже стало жаль его.

— Гражданин Шенье прав,— подтвердил он, уставившись на противоположную стену и весь поглощенный своими мыслями.— Я чувствую, что был поэтом, когда сказал: «Великие люди не умирают в своей постели». И — «обстоятельства сильнее только того, кто отступает перед могилой». И — «я презираю прах, из которого сотворен и который говорит сейчас с вами». И — «общество создано не человеком». И — «доброта часто становится орудием интриги: будем же неблагодарны, если хотим спасти отечество».

— Это прекрасные максимы и парадоксы, более или менее в спартанском духе, более или менее известные, но это не поэзия,— возразил я.

Сен-Жюст неожиданно и неприязненно повернулся ко мне спиной.

Все четверо мы замолчали.

Разговор достиг такой точки, после которой каждое слово становится ударом, а мы с Мари Жозефом не слишком привыкли их наносить.

Из затруднения нас самым непредвиденным способом вывел Робеспьер: он взял со стола колокольчик и громко позвонил. Вошел негр и впустил за собой человека в годах, который остановился на пороге, охваченный изумлением и ужасом.

— Вот еще один ваш знакомый,— объявил Робеспьер.— Я приготовил вам всем приятную встречу.