Чтение онлайн

Господин де Шенье столкнулся с собственным отпрыском. Я весь задрожал. Отец попятился, сын опустил глаза, потом посмотрел на меня. Робеспьер смеялся. Сен-Жюст глядел на него, пытаясь угадать, что происходит.

Старик первым нарушил молчание. Теперь все зависело от него: никто не мог больше ни принудить его безмолвствовать, ни заставить говорить. Мы ждали, как ждут удара топора.

Он с достоинством подошел к сыну и сказал:

— Мы давно уже не виделись с вами, сударь. Надеюсь, вас, к вашей чести, привела сюда та же причина, что меня.

Рослый, сильный, высокомерный, неприступный Мари Жозеф Шенье! Унижение и горе согнули его пополам.

— Отец мой,— медленно начал он, взвешивая каждое слово,— о господи, отец мой, хорошо ли вы обдумали то, что намерены сказать?

Отец раскрыл рот, но сын возвысил голос, чтобы заглушить его слова:

— Я знаю... Догадываюсь... Я почти полностью осведомлен...— он с улыбкой повернулся к Робеспьеру,— о незначительном, пустяковом, сказать по правде, деле...— и он опять обратился к отцу,— о котором вы хотели говорить. Мне кажется, вы могли бы передать его в мои руки. Я депутат...

— Я знаю, кто вы, сударь,— перебил господин де Шенье.

— Ничего вы не знаете, ровным счетом ничего,— заволновался Жозеф, придвигаясь к нему.— Мой бедный отец давно не видится со мной, граждане. Он не знает, что живет Республика. Уверен, он не вполне сознает даже то, что собирается вам сказать.

И он попробовал наступить отцу на ногу, но старик отпрянул.

— Я хочу выполнить ваш долг за вас, сударь, потому что вы его не выполняете.

— О, творец неба и земли! — взорвался Мари Жозеф, изнемогая от пытки.

— Ну, не чудаки ли? — бросил Робеспьер Сен-Жюсту.— Почему они так кричат?

— Я с отчаянием в сердце вижу...— начал старик отец, направляясь к Робеспьеру.

Я встал и взял его за руку.

— Гражданин,— повернулся к Робеспьеру Жозеф Шенье,— разреши мне поговорить с тобой наедине или увести отсюда моего отца. По-моему, он болен и отчасти не в себе.

— Бесстыдник! — вспыхнул старик.— Неужели ты столь же дурной сын, сколь дурной...

— Сударь,— прервал я его,— вы напрасно советовались со мной нынче утром.

— Нет, нет,— возразил Робеспьер, как всегда, сохраняя свое невероятное хладнокровие,— нет, честное слово, я не хочу так быстро расставаться с твоим отцом, Шенье. Я согласился его принять; значит, обязан его выслушать. Почему ты настаиваешь, чтобы он ушел? Чего боишься? Что он может сказать мне нового? Разве я не осведомлен обо всем, что происходит, и даже о твоих утренних предписаниях, доктор?

— Конец! — прошептал я, тяжело опускаясь на стул.

Мари Жозеф из последних сил смело шагнул вперед и, оттолкнув отца, встал между ним и Робеспьером.

— В конце концов, мы равны, мы братья, верно? — заговорил он.— Поэтому я могу сказать тебе, гражданин, вещи, которых не вправе касаться никто, кроме представителя народа, верно? Так вот, говорю тебе: мой добрый отец, мой старый добрый отец, возненавидевший меня за то, что я депутат Национального конвента, собирается толковать с тобой о семейных обстоятельствах, несопоставимых с твоими государственными заботами, гражданин Робеспьер. Ты поглощен большими делами, ты один, идешь один и, на свое счастье, не знаешь всех этих мелких внутренних дрязг. Ты не должен ими заниматься.— Он схватил Робеспьера за руки.— Нет, я решительно не желаю, чтобы ты слушал его, понимаешь, не желаю.— Тут он сделал вид, что смеется.— Он ведь сущую ерунду понесет! — Шенье понизил голос, но продолжал в том же игривом тоне: — Пожалуется на мое поведение в прошлом, изложит какие-нибудь свои старые-престарые монархические теории — почем я знаю. Послушай, друг мой, ты наш великий гражданин, наш учитель — да-да, я говорю с полной искренностью! — наш учитель. Ступай заниматься своими делами в собрание, где тебя есть кому слушать. Нет, лучше сперва прогони нас. Да, именно так! Выстави нас за дверь — мы здесь только мешаем. Господа, мы ведем себя невежливо. Уйдемте! — Бледный, задыхающийся, дрожащий, весь в поту, он взялся за шляпу.— Идем, доктор, идем, отец, мне нужно поговорить с вами. Мы здесь не ко времени: Сен-Жюст, чтобы повидаться с ним, примчался издалека, из Северной армии. Верно, Сен-Жюст?

Шенье со слезами на глазах метался взад и вперед, хватал Робеспьера за руки, отца за плечи — словом, вел себя как безумный.

Робеспьер поднялся и с обманчивой добротой протянул старику руку в обход его сына. Отец решил, что все спасено; мы поняли, что все погибло. Как все слабые старики, господин де Шенье расчувствовался от одного жеста.

— О, вы — добрый человек! — воскликнул он.— Это все ваша система — из-за нее и вас считают плохим. Верните мне старшего сына, господин де Робеспьер. Верните мне его, заклинаю вас! Он в Сен-Лазаре. Уверяю, он лучший из двоих. Вы его не знаете. А он глубоко восхищается й вами, и всеми этими господами тоже; он часто мне в этом признавался. Что бы на него ни наговаривали, он отнюдь не фанатик. Его брат не захотел обратиться к вам: он боится себя скомпрометировать. А я — отец, да еще старик и ничего не боюсь. К тому лее вы порядочный человек — достаточно взглянуть на ваш облик и манеры; с таким, как вы, всегда можно найти общий язык, не правда ли? Не делайте мне знаки! — напустился он на Мари Жозефа.— Не прерывайте меня! Вы мне надоели. Не мешайте господину де Робеспьеру поступить по велению сердца. Он, наверно, лучше вас разбирается в делах правления. Вы всегда, с самого детства, завидовали Андре. Оставьте меня, не смейте со мной заговаривать.

Говорить несчастный брат и без того не мог. он онемел от горя. Я — тоже.

— Уф! — облегченно вздохнул Робеспьер, опускаясь в кресло и спокойно снимая очки.— Так вот каково их важное дело! Ну скажи, Сен-Жюст, неужели они вообразили, будто я не знаю об аресте старшего братца? Честное слово, эти люди считают меня сумасшедшим. Правда, я собирался им заняться лишь через несколько дней. Что ж,— заключил он, взяв перо и царапая что-то на бумаге,— дело его передадут.

— Ну вот! — выдохнул я.

— Как — передадут? — не понял озадаченный отец.

— Да, гражданин, передадут в революционный трибунал, где он сможет защищаться,— холодно пояснил Сен-Жюст.

— А как же Андре? — спросил господин де Шенье.

— Его перевезут в Консьержери,— ответил Сен-Жюст.

— Но ведь он взят без постановления об аресте,— настаивал старик.

— Тем лучше: он заявит об этом трибуналу,— ободрил Робеспьер. Он что-то писал.

— Но зачем его туда отправлять? — недоумевал бедный старик.

— Чтобы он оправдался,— так же холодно ответил Робеспьер, продолжая писать.

— А его выслушают? — усомнился Мари Жозеф.

Робеспьер поднял очки, пристально посмотрел на Шенье, и

глаза его под зелеными стеклами сверкнули, как у совы.

— Ты сомневаешься в непредвзятости революционного трибунала?

Мари Жозеф склонил голову, глубоко вздохнул и выдавил:

— Нет.

— Иногда трибунал оправдывает,— важно вставил Сен-Жюст.

— Иногда! — пробормотал отец, дрожа, но все еще держась на ногах.

— Скажи, Сен-Жюст,— полюбопытствовал Робеспьер, вновь принимаясь писать,— известно ли тебе, что наш арестант — тоже поэт? Мы тут говорим о поэтах, а они говорят о нас. Да еще как изысканно! На, полюбуйся. Это ведь что-то совсем новенькое, верно, доктор? Подумай только, Сен-Жюст, нас величают «палачами, осквернителями закона»!

— Только-то? — удивился Сен-Жюст, беря бумагу, которую я слишком хорошо знал: Робеспьер добыл ее с помощью лучших своих шпионов.

Внезапно тот вытащил часы, встал и объявил: