Чтение онлайн

— Курить-то?

— Курить, курить…

— Эт правильно. Как в газете.

— Вот и бросайте.

— Дело полезное. Обсудим…

Виталий неутомимо водил тряпкой по эмалевой поверхности «Москвича», и его длинные худые руки взлетали, как мельничные крылья, на стекле и металле тускловато, будто из глубины, отраженно возникало его лицо — остроскулое, с твердо сомкнутыми, неохотно раскрывающимися губами, с коротким, на бочок чубчиком и косо подбритыми бачками. Степан разговаривал почти бездумно, потому что мысли крутились вокруг главного, о чем он, робея, никак не осмеливался спросить: привез иль нет зять семечко от баобаба? До сегодняшней неожиданной встречи он почти не вспоминал о своем заказе Виталию: тот уехал, время текло, дни складывались в недели, месяцы — надо было жить теми делами, без которых не обойтись. А чего навыдумывал… так это, как говорится, на здоровье, это, пожалуйста, думай дальше, голова не казенная, своя, за это денег с тебя не возьмут!

Но вот — ждать не ждали — Виталий объявился из тех самых африканских краев. И как же не спросить: не забыл ли, привез?! Поначалу простое любопытство возгоралось, а дал лишь волю ему — больше-глубже, и что потаенно внутри держалось — наружу полезло. А все-таки держалось, оказывается. Была в этом потаенном своя сила. Толчка, наверное, ждала… И всплыло тут же, к месту, как на неделе заезжал он в тарасовский магазин, в дверях повстречался с учителем Сливицким, поздоровался, а тот, хрыч старый, губ не разжал и, будто гусак — мимо, голову вскинув, только что не зашипел…

Топтался Степан за спиной зятя, смотрел, легкого, приятного для обоих разговора желал.

— Такая она, жизня, — сказал.

— Жизни радоваться надо, а не ругать ее, — отозвался зять.

— А я разви ругаю…

— Научились ругать, сомневаться, выпендриваться, кто я да что я… деятели! Работать не хотим, вот и выпендриваемся.

— Бывает, — на всякий случай согласился Степан. — А то вот ищо…

— Чего там «ищо»! Я вот машину купил — каждый болтик, каждую гаечку подвернуть должен был. В таком виде она что — машина? Полуфабрикат! Всё на соплях, всё кое-как… А жизнь ругаем, работой недовольны. Ты, гад, вначале сам научись работать, потом распространяйся. Куда ни ткнись — одни оглоеды. Трояки б им только сшибать! Или другое — общие слова, а знаний никаких. Всюду колхоз попер… не тот, что из деревни, мы, может, все из деревни, это другое дело… а просто колхоз! Сапогами по паркету. Без стука. Галдим, галдим — делать не хотим. Нормально это — как?

— Но машина, едрит-т ее, картинка. Зеркало! Не проловчил ты, Виталий, не ошибся. По городу проедешь — не затеряешься.

— Да ну… не у меня одного… сейчас развелось их.

— Сват Григорий рано помер. Зря. Он-то оценил бы. Хват был!

Виталий, вытирая ветошью ладони, замер на миг — спросил, нахмурившись:

— Это как понимать?

— Чего?

— Про отца моего.

— Зря помер, говорю…

— Ну? Дальше…

— Оценил бы, говорю…

— Эх, Степан Иваныч, Степан Иваныч, — с нажимом и укоризной, холодно блеснув глазами, сказал Виталий. — Жестокий, погляжу, человек вы. — И голос повысил: — Бессердечный. Что вам мой отец… Покойный уже… а вы его?! «Хват»! Он-то в отличие от некоторых умел работать… Да-да. Не спорьте. А вы — «хват»… Умно ль? Все куркулем его выставить хотите, современным кулаком — так? А он обществу дал… еще надо взвесить, кто б из нас сравнялся, сколько он за свою жизнь дал. Не перебивайте! Умейте слушать. И не много ль терпим ваших насмешечек, форменного издевательства? Как-никак… родственнички. Иль мы, как будем считать… чужие?

— Виталий, погоди ж ты…

— Едешь когда к вам — обязательно в напряжении. Чего на этот раз…

— Виталий! Да ты в сам деле… ты што?

— Ну жалею, ну сам… где б посмеяться — молчу. Уважаю. Терплю. А может, по-вашему, шизик я? Похож на шизика — да? Отец — хват, сын — придурок, над которым можно смеяться… так?

Будто ножичком ковырял Виталий в его, Степановом, нутре. Чего ж это такое: что ни скажешь — все не так! И в чем он виноват, чем обидел? А у Виталия, глянь-ка, губы посерели, трясутся, не в себе человек. Сейчас Тоня выглянет из избы, примчит сюда, к машине, — скандал, не оправдаться…

— Дак ты чего, Виталий… эт я што?.. Эт я попросту. Эт же никак невероятно! Ухватистый твой отец был, деловой, фактически если… Я без всякого, Виталий, от полноты души…

Зять, привалившись узкой спиной к «Москвичу», с обиженным видом смотрел мимо, куда-то в даль, подернутую синевой весенних испарений. Наконец хрипло вымолвил:

— Дайте закурить.

— И закури! — обрадовался Степан. — Курить — эт вроде даже как отдых. Полезно даже… Какой-то ученый, я читал, спорил со всеми, что можно курить. Лауреат, между прочим, академик.

— Не сочиняйте… И что это — «Прибой»? Уж если курите — так курили б хорошее что-нибудь. Сигареты приличные, «Беломор», на худой конец… Прирастут к дурному — и не отвыкают.

— Привычка, — заискивающе улыбался Степан.

Зять щурился, в глазах его льдинки таяли медленно; говорил он назидательно:

— У меня тоже один… подчиненный… привычки имел. Чуть что — подколоть. С издевочкой, усмешечкой. Умнее всех, дескать. Мог позволить себе, когда другие тактично молчали. Подкалывал, издевался, а однажды — бумага. Из милиции! В вытрезвитель угодил. Надрался и угодил. «Как, — спросил я его, — смеяться будем? В одиночку или всем коллективом? Давай, — сказал ему, — все вместе посмеемся, чтоб веселей. Ты теперь молчи, а мы посмеемся!»

— Когда напьемся — идиоты, — вздохнул Степан. — Тут уж над нами до мокроты в штанах обсмеешься. — Снова вздохнул, свою летную фуражку поправил; закончил неуверенно: — Все там будем.

— Где «там»?

— Эт я в том смысле: чего делить-то?

— Примиренческая философия. — Виталий брезгливо отщелкнул пальцем окурок в зеленую траву. — В тебя плюют, а ты не отворачивайся — так? А я не хам — я сам плевать, конечно, не буду. Но это еще совершенно ничего не значит, если я не плюю. Если не плюю в ответ — положение не позволяет. Культура. А что положение позволяет — тот, будь спок, от меня получит… любой получит. Будь спок!

В воздухе, тревожа Степана, гудели самолеты. Надо туда, на поле… Он снова, как всегда бывало при долгих разговорах с Виталием, ощутил, что ему отчего-то совестно, и вроде ничего плохого не произошло, а на душе тревожно и даже боязно. Хотел не хотел, но он, помимо всего, терялся перед непонятной ему, скрытой силой зятя.

— Так что, Степан Иваныч, лучше помнить мудрую народную пословицу: смеется тот, кто смеется последним… Может, прокатить на «Москвиче»? Мимо окон и дверей!

Виталий размашисто рукой повел, как бы открывая предстоящую дорогу: вон куда, вдоль деревенского порядка, к фермам, еще дальше…

— Желательно, да работа ждет.

— Летают же вот… и без вас.

— Будут летать… до поры. Однако дисциплина. Авиация расхлябанности не терпит!

— Ну еще бы, — ухмыльнулся Виталий. — Если так — не смею задерживать.

Момент вроде бы подходящий был — Степан как можно небрежнее спросил:

— Што вспомнил-то я. Ты, Виталий, как — не забыл про мой заказец?

Зять смотрел на него непонимающе.

— Ну эт, што заказывал. Баобабское зерно.

— Баобабское… Бабское! — Виталий захохотал. — Бабское — да?

— Бабское, бабское, — и Степан выдавил из себя смешок. А все в нем ждало.

— Значит, бабское-баобабское? — Зять взглядывал с веселым прищуром. — Значит, не привез ли я?..

«Цену себе набивает, — определил Степан. — Ждал, сукин сын, чтоб напомнил, чтоб снова попросил… Иль не привез?!»

— И что ж, Степан Иваныч, не остыло желание — посадить? Вижу, не остыло?

— Ды как его… эксперимент.

— Эксперимент с бабским зерном!

— Во-во.

Зять засмеялся.

И не спешил ответить: да, нет ли…