Чтение онлайн

Павел Петрович достал из кармана перочинный нож и снял со спины и с боков щуки мелкую мягкую чешую. Потом он поставил щуку на спину и тонко распахнул ей белое брюхо узким лезвием.

Анна пришла с полными ведрами и снова пошла за водой.

Щука лежала перед Павлом Петровичем как бы сама распахнувшаяся. А в брюхе у нее была сорога. Лежала сорога смирно, как-то прильнув к щуке, ровно спала в тепле и в покое. И не казалось, что сорога проглочена, а думалось, что это щука собралась родить ее, сотворив сорогу в своем теле.

— Ну и как теперь? — спросил Павел Петрович. — Дом где теперь и работа далеко ли?

— Я здесь работал сначала, — сказал Василий. — Потом перевели меня в область. На счету на хорошем был. Потом на фронт направили. В особых войсках был я. Потом опять работал в Москве. А года три назад пенсию мне дали. Посидел, посидел я — дома не сидится. К делу привык, сложа руки — не могу. Пошел я просить работу какую-нибудь. Устроили меня. Заместителем директора в музее работаю. Работа хорошая, люди интересные. Культурные такие. Знают столько, что голова кругом идет. Даже не верится.

Василий говорил и большими сильными пальцами снимал с голавля чешую.

— А вы? — Василий мягко коснулся голавля лезвием и развалил плотное жирное брюхо надвое. — Мне кажется, вы тоже научный работник.

— Я преподаю в Горьком в одном институте историю философии, — сказал Павел Петрович.

— Ну так и есть, — обрадовался Василий. — Глаз у меня наметанный. Анна, — крикнул он, — тащи-ка, милая, чугунок да сольцу! Эх и уху заушим!

— Хорошая уха получится, — согласился Павел Петрович. — Двойная.

— Тройная даже, — уточнил Василий. — Я еще ершишек прихватил. Мы их чистить не будем, а так прямо. После выкинем, как говорится, за ненадобностью. Для вкуса. Вы уж тогда рыбку сполосните, а я огонек в стороне разложу.

Павел Петрович взял голавля, взял щуку, поддел их каждую на палец и потащил на весу к колодцу. Он положил рыб на траву, снял крышку и опустил в сруб небольшое железное ведро на цепи. Он разматывал холодную мокрую цепь и старался припомнить то, давнее, лицо Василия.

Ведро коснулось воды, прогремело и дернуло цепь. Стало тяжелым. «Васька был высок и плечист. Силен. Однажды на спор он подлез под мерина Стратилата и поднял на плечах. Мерин тогда удивился, взболтнул ногами и свалил Ваську». Ведро шло вверх медленно и гулко поплескивало воду. Павел Петрович смотрел туда, в глубь колодца, напрягался и никак не мог вспомнить лицо Васьки. Ведро блеснуло в глубине водой, как большой внимательный глаз. Вода раскачивалась, ходила в ведре, словно о чем-то думала. И начало выступать перед Павлом Петровичем лицо.

«Вот он. Длинноволос, чубат, рыж. Скулы сбитые, как скворечник. И кепка кожаная. Глаза синие, красивые, блещут, будто Васька пляшет. И усмехается растянутой, ловкой, осторожной улыбкой».

Павел Петрович прямо в ведре принялся мыть и выполаскивать рыб. А те, уже выпотрошенные, сделались мягкими, податливыми и ласково обвисли шелковыми боками. Павел Петрович дважды прополоскал их, промыл и потащил под сосны. А ведро осталось возле колодца, и чешуя кружилась в нем и горела, заметная издали, как мелкая россыпь искр.

Анна стояла у ворот. Она подала чугун.

— Отнеси ему, — сказала она. — Я чемодан-то твой в избу унесла. А постель на повети в пологе застелила. Как пойдешь с моста, первый полог Васькин, а второй — тебе.

Василий уже разложил в сторонке небольшой костер и выгребал из рюкзака ершей, выгребал как ворох старинных черных пятаков.

Вдвоем они поставили чугун на огонь и легли по разные стороны костра. Подошла Анна, устало села к огню и стала смотреть в чугун, сложив руки на колени.

Пришла ночь, та ранняя ее пора, когда поработавшего человека охватывает полусонное оцепенение отдыха, и ему не хочется говорить, а может быть, даже и думать. В темном небе нет облаков, не слышится ветер, а только горят и медленно движутся звезды — над речкой, над лесною чащей, где замерли на елях тетерева, а медведь пробирается к овсам и смотрит в небо и причуивается, нет ли где человека. А позади не спеша поднялось в небо широкое электрическое зарево, рассеянное и далекое. Там слышен шум, будто кто-то гонит по сучкам огромный фуганок и весело дышит большой сильной грудью.

— Лесоучасток? — спросил Павел Петрович.

— Да. Новостройка, — ответила Анна, глядя в чугун. — Закипает.

Василий приподнялся и горстями стал сыпать ершей в кипяток. Теперь ерши напоминали больших пластмассовых жуков.

— Для вкуса, — сказал Василий. — А потом вывалим.

Он лег. Лег лицом к огню и глядя в небо. Краем показалась над лесом большая белая звезда. Она шла ровно, не спеша, как хозяйка и покровительница этой ночи. Все стали смотреть на звезду, провожая полет ее глазами. А звезда, все так же не спеша, погасла, ушла в туман.

Первая уха закипела, словно по ней понесло талый дорожный снег. Деревянным ковшиком Василий стал вылавливать ершей и выбрасывать их под сосны, в траву. И ерши летели в темноте, неуклюже, как воробьи.

Теперь Василий взял голавля, согнул его дугой и осторожно, как на сковороду, посадил в кипяток.

Где-то под угором на лесной дороге послышался рев и грохот. Там по вершинам качалось длинное белое зарево.

Анна поднялась с земли и ушла к котлу.

— Кулачницы, помню, какие у нас бывали, — сказал Василий, потирая прогретые плечи. — Деревня на деревню как двинется, спасу нет. Бей куда хочешь, только кулаком. Я и то еще дрался.

— Да, это верно, — согласился Павел Петрович.

— Уж кому ты только башку не растрепывал, — сказала от кадки Анна.

— Да. Смел я был. Ничего не боялся, — с какой-то отдаленной гордостью согласился Василий. — Кому хошь на горло наступлю. Ну и мне, конечно, попадало. Помню, колом промеж лопаток хрянули. Месяца два кровью харкал.

Из лесу вышли, двинулись на угор тягачи. Они шли невидимые во тьме, но ревущие и медленно вращающие огромными белыми глазами. Угор дрогнул, глухо загудел внутри, как бы переговариваясь на своем языке с тягачами.

По ухе пошло густое молоко, заструилось и потом вдруг исчезло.

— У меня водка есть с собой. Бутылку прихватил, — сказал Павел Петрович.

— Давай ее, — сказала Анна. — Здесь за водкой далеко бегать. У меня была, да вот они с Федотом вчера выуркали.

— А через день, через два пиво подоспеет, — сказал Василий. — На отдыхе-то мы с вами и погуляем средь пива. А то они работают оба, и мне скучно бездельничать. Вот и будем дружиться на безделье.

— Ты бы уж принесла, Анна, бутылку из чемоданчика, — сказал Павел Петрович.