Чтение онлайн

Теперь я знал их всех по имени, знал, кто холост, кто женат и при каких обстоятельствах очутился в плену. Знал я и в каком городе или районе Советского Союза они прежде жили. Однажды Анатолий Симончев, чей дом был на острове где–то в Финском заливе, спросил у меня, как пишется по–итальянски «счастливого рождества», и попросил описать мой дом и наше горное селение. Сам он никогда не видел гор.

До чего мне было грустно после того, как они, подгоняемые стариками охранниками, панически боявшимися Брауна, возвращались в свои бараки. Я и впрямь был одинок, ведь мой итальянский напарник — его призвали в армию, но фронта он даже не нюхал, потому что попал сразу в Германию, — был препоганый тип. Он умудрялся наживаться на голоде и бедах всех без различия заключенных.

На редкость холодную ночь 25 декабря 1943 года я провел почти без сна, а на рассвете, странное дело, вдруг в молочно–мерзлом воздухе услышал отчетливый звон колоколов. Быть может, он доносился с той деревянной колоколенки? А может, из лагерных репродукторов? Или был лишь плодом моего воображения? Нет, это звонили колокола, и звонили празднично.

В то утро я все время молчал. Молчали и Петр с Иваном, от которых меня отделяла стена, и мой напарник, который лежал на мешке с опилками и притворялся спящим. Я поднялся, разжег огонь в печке, согрел воду, обмылком кое–как намылил щеки, старательно побрился безнадежно тупой бритвой. Потом протер лицо, капнув на ладонь несколько капель одеколона. За неделю до этого, вспомнив о приближающемся рождестве, я выменял у одного пленного моряка два новеньких лезвия на четверть флакончика одеколона.

Когда охранник повел нас получать суп, я по дороге увидел на снегу почти затоптанную башмаками надпись «Fr"ohliche Weihnachten» [15] .

На кухне нам в котелки плеснули две ложки кипятка с вареной свеклой и выдали каждому по осьмушке хлеба. На обратном пути мы проходили мимо капустного поля. Кочанов капусты там уже не осталось, но из снега торчали кочерыжки. Я по–немецки попросил у охранника разрешения взять несколько кочерыжек. Он пугливо оглянулся вокруг, потом сказал:

— Только быстрее! Быстрее!

Я торопливо надергал кочерыжек, сколько успел, чуть не обморозив при этом руки, и с драгоценной добычей вернулся на свой приемный пункт. Потом долго оттаивал и чистил кочерыжки, порезал их на мелкие кусочки и, когда вода закипела, бросил их в котелок и добавил туда кусочек сахара и две горсти белой муки. По тем временам это был настоящий рождественский обед.

Ближе к вечеру, выкурив махорочную цигарку, Николай Кременчуг вполголоса запел грустную песню о березке. Едва песня затихла, в барак проскользнул Петр со своей неразлучной балалайкой. Он заиграл, радуя и бередя души. Потом он рассказывал, как его дед был при царе сослан в Сибирь и там капканом ловил волков и душил их голыми руками. Но тут до нас откуда–то издалека донесся лающий голос лагерфельдфебеля Брауна, и в барак вихрем влетел испуганный старик охранник.

— Быстрее! Быстрее! Все — из барака!

Мы стали поспешно расходиться. Уже у порога Анатолий Симончев что–то сунул мне в руку. Браун все–таки настиг нас и, как всегда, не поскупился на удары и пинки. Он даже выхватил пистолет, но так и не выстрелил.

В бараке снова наступила тишина, вскоре спустился вечер. На обрывке бумаги, который сунул мне в руку Анатолий, были нарисованы зеленая гора, голубое звездное небо, а внизу домик с золотистой надписью «Buno Natale» [16] *.

Перед тем как уйти на пенсию, он работал бетонщиком — строил небоскребы, — и ушел, когда стал дедом, а дети зажили своей жизнью. В пансионе для престарелых на берегу озера Мичиган ему 6 ыло совсем неплохо и он ни в чем не испытывал нужды. И в то же время ему постоянно чего–то не хватало. И тогда он решил, что на премию по страхованию раз в два года будет ездить в родное селение и жить там, пока не истратит последний доллар.

Один из сыновей отвозил его в чикагский аэропорт, где для него уже был заказан билет на авиалайнер, и через несколько часов он в Милане. А там племянник, сын сестры Марии, неизменно ждал его со своим красным «фиатом-127».

Впервые он вернулся в свое селение в 1971 году, почти через пятьдесят лет — ведь он эмигрировал в Америку весной 1922 года. В молодости он без малого шесть лет прослужил в альпийских частях, а после демобилизации отстраивал разрушенные дома и обрабатывал развороченные снарядами поля. Но потом жить стало трудно, голодно. У него не набиралось денег даже на то, чтобы купить два раза в неделю пакетик крошеного табаку или в воскресенье распить бутылку вина с друзьями. Он надумал уехать в Америку — благо там уже жил шурин, — и тогда братья сложились и дали ему на дорогу.

В Америке он поначалу работал в каменоломнях, потом — на большом цементном заводе и наконец строил небоскребы. Он женился на дочери односельчан, которые перебрались в Америку еще в конце прошлого века. У него появились дети, потом вспыхнула вторая мировая война, а затем и война в Корее, где погиб один из его сыновей. Но вот настало время, когда он, словно старый кот, мог греться на солнышке и отдыхать.

До чего же приятно было вновь увидеть родные места, где прошла его юность, поговорить на родном плавном диалекте, а не жевать чужие отрывистые звуки, встретиться со старыми друзьями, сыграть в карты, никуда не торопясь, вспомнить о тех далеких временах, когда зимой забирался с девчонкой в теплый хлев. Ничего похожего в его американской жизни не было: работа и дом, работа и машина, работа и холодильник, работа и телевизор, работа и пенсия, пенсия и пансион для престарелых. Иной раз он даже задумывался, а стоило ли покидать родное селение, ведь живут же люди и здесь.

Долгими часами он сидел под сливой в саду у сестры и блаженствовал — смотрел, как постепенно к полудню меняют цвет окрестные горы, как пасутся на лугах коровы, любовался темным лесом вдали. Только это и осталось в памяти таким, как прежде, потому что война, а потом земельная спекуляция неузнаваемо изменили облик селения и лишь немногие улочки хотя бы частично сохранили прежний вид. Но вот старые обычаи селяне сберегли. В сентябре, едва разъезжались туристы и дачники, вечерами, перед тем как растопить очаг, жители селения, как и встарь, садились у порога и неторопливо беседовали о погоде, о птицах, об урожае, о лесе, о давно умерших односельчанах, не забывая, однако, приглядывать за детворой, которая играла на скошенных лугах.

— Хороши у нас вечера! Ой–йа! — восклицал старик эмигрант.

Каждое утро, спускаясь на велосипеде в селение за газетами, я видел его под сливовым деревом с тосканской сигарой в зубах. Я останавливался, одной ногой упираясь в низкую каменную ограду, а другую не снимая с педали, и с удовольствием болтал с ним. Меня занимали его рассказы о жизни в Чикаго, об одном из внуков, который в Калифорнии почти не вылезает из тюрьмы, но всего интереснее было слушать о его юности в наших краях и о том, как он воевал здесь, в родных горах, вместе с односельчанами, и среди них мой дядя — сержант–каптенармус.

Говорил он на старинном нашем диалекте, делая долгие паузы, словно прислушивался к призывным крикам перелетных птиц, порождавших эти воспоминания, и следил взглядом за коровами на альпийском лугу. Я понимал, что острый запах сигары, птичьи прощальные голоса, позвякиванье колокольцев на шеях коров, очертания гор напоминают ему о событиях далекого прошлого и помогают забыть пыль и духоту цементного завода, шум компрессоров и кранов и очертания небоскребов.

— Ой–йа, — частенько повторял он. — Ой–йа, Марио.