Чтение онлайн

Это было проще простого, и я кивнула. Правда, по моему мнению, лучше было спрятать драгоценности на дне морском, и я показала это жестами.

— Ты права, — кивнул мой муж, — оттуда не всякий их добудет, но…

«Я сумею, — улыбнулась я. — Дай только время…»

В скалах было довольно пещер, небольших, таких, чтобы туда уместилось содержимое ларцов, а то и они сами. Я ныряла много раз, забрасывала клады песком и придонным илом и порядком утомилась.

— Как ты? — тихо спросил Эрвин, закутав меня теплым крылом, а я только улыбнулась. — Не замерзла?

«Нет, глупый, — коснулась я его руки. — Как можно замерзнуть в летнем море!»

— Едем домой, — сказал он. — Завтра нам в дорогу…

Выехали мы до рассвета, и слуги провожали нас, покуда хватило сил. Добрая Анна и юная Мия, и даже старая Мари шли по дороге за нашим экипажем и махали вслед, а я отвечала им, пока могла разглядеть.

— Вы уж берегите моего мальчика, госпожа, — говорила Анна, укладывая мои платья, — вы… Вы уж знаете, что с ним не так, а если решились за него пойти… Ведь не ради же его земель, нет? Что тех земель-то, только самому прожить…

Я снова и снова качала головой, а она утирала слезы.

— У него никого больше нет, — шептала Анна, — слуги не в счет, а братья… У братьев свои беды! Только сестра… Да и о ней уже сколько времени ни слуху ни духу!

Сестра Эрвина не давала мне покоя. Он писал ей стихи — корявые, что уж греха таить! — не забывал ни на секунду… И ведь именно Элиза связала крапивные рубахи, и даже если она не подозревала, на что обрекает братьев, так, может, сумеет рассказать, кто научил ее этакому?

— Не бойся, прошу тебя, — в тысячный раз повторил Эрвин.

«Я не боюсь», — подумала я и улыбнулась ему. Пускай он был моим мужем только перед законом, это не имело значения. Я должна была и хотела помочь ему, а он — мне. У нас была общая цель, и тяжесть обсидианового кинжала у моего пояса не позволяла мне забыть об этом.

Мы пробыли в пути несколько дней, и столица встретила нас яркими огнями: во владениях Эрвина такого не бывало. Так ярко в тех краях светился только маяк.

Горничные — конечно, обученные Анной, которой самой не по силам уже было отправляться в путь, — переодели и причесали меня, а я проверила, надежно ли держится плащ на плечах Эрвина. Мне нашлось чем украсить себя, и даже смешно было смотреть на драгоценности придворных дам — они не годились и на то, чтобы расшить занавеси в пещерке распоследней служанки моей бабушки… Гордыня — грех, считают люди, но я-то не была человеком!

Андреас оказался одновременно похож и не похож на младшего брата, но, главное, обнял Эрвина вполне искренне и улыбнулся так, что я уверилась: при нем нам не грозит никакая опасность!

— Кто эта прелестная дама? — спросил он, взглянув на меня, а я присела в реверансе.

— Марлин — моя супруга, — негромко ответил Эрвин, улыбнувшись.

— А это — моя Селеста, — сказал другой брат, Герхард, судя по всему, и красивая девушка тоже поклонилась присутствующим.

Я узнала невесту Клауса, а она, несомненно, узнала меня, но промолчала.

— Я и не знаю, которая из них милее, — серьезно сказал Андреас, — и я искренне завидую вам, братья, ведь я еще не нашел свою суженую! Однако мы собрались здесь не для веселья… Все вы знаете, что брат наш, Михаэль, покинул нас… Я займу его место, как подобает мне по старшинству, и да поможет мне Создатель!

Послы один за другим подносили Андреасу дары, выражали соболезнования, уверяли в своих добрых намерениях… В зале было очень душно и жарко, а я не переношу духоты. Эрвин тоже привык к вольным ветрам — в его комнатах окна всегда были открыты настежь, и даже зимой, говорила Анна, он прикрывал их лишь затем, чтобы не наметало сугробы на подоконнике! В этом мы с ним были схожи: я и у себя дома предпочитала прохладные течения уютным пещеркам: в них, конечно, не достанет хищник, но и дышать, считай, нечем!

Признаюсь, я устала так, что готова была уснуть на первой подвернувшейся кушетке, но пришлось еще выдержать поминальный ужин и только после него отправиться в опочивальню.

Я даже не запомнила, кто раздевал меня и вынимал драгоценные шпильки из моих волос, но очнулась глубоко за полночь: луна светила в приоткрытое окно, а белое крыло Эрвина укрывало меня вместо одеяла.

Я посмотрела ему в лицо — во сне оно сделалось совсем юным, разгладилась страдальческая складка между бровей и возле рта, темные волосы разметались, и он улыбался во сне. И, что странно, сейчас он вовсе не походил на Клауса.

Наверно, только поэтому я и решилась поцеловать его, сонного: хотелось узнать, как это бывает, ведь прежде я знала только поцелуи родителей и бабушки, сестер и братьев… Ну а то, как Анна и Мия целовали мои руки, и вовсе не в счет! А Клаус…

Я не думала о том, что предаю его — он был мертв уже почти год, а мы привыкли отпускать умерших в бесконечное море, надеясь когда-нибудь встретиться с ними там, за горизонтом, куда рано или поздно уйдем мы все. До той же поры нужно было жить, хорошо или плохо, это уж как получится!

Клаус никогда не целовал меня, как мужчина женщину, только как друга, ребенка, не более того. Даже если я казалась ему красивой, он все равно не воспринимал меня как возлюбленную, а Эрвин, я знала, глядел на меня, не скрывая желания. Он обещал не принуждать меня ни к чему и держал слово, но я-то никаких клятв не давала! А мы, русалки, должна я сказать, не так обременены глупыми условностями, как люди…

У Эрвина оказались теплые сухие губы, чуть обветренные, на щеках пробивалась колючая щетина, но она была даже приятна на ощупь.

Он проснулся почти мгновенно и попытался отстраниться, но я была сильнее. Меня остановила только мысль о том, что я причиняю ему боль, прижимаясь все крепче к проклятой крапивной рубахе! Сама-то я не чувствовала ожогов — сквозь плотный лен ночной сорочки крапива не жгла, но Эрвин…

— Что ты творишь? — прошептал он, и сам, противореча своим словам, привлек меня к себе на грудь. Казалось, боль его вовсе не тревожит.

«А будто не ясно?» — мысленно спросила я, осторожно целуя сомкнутые веки.

— Если ты делаешь это только потому, что я похож на брата, то лучше прекрати. — Он будто прочитал мои мысли и попытался приподняться, чтобы отстранить меня, но не сумел. — Пусти, говорят тебе!

«Почему?»

— Не надо, прошу тебя, — выговорил Эрвин. — Не надо. Я ведь понимаю, ты делаешь это из жалости. Что ты хмуришься? Я не прав?

«Не прав», — покачала я головой.

— Тогда потому, что я похож на Клауса. Но я не он, Марлин. Я совсем другой.

«Я знаю, — кивнула я. — Ты — не твой брат, а русалки — не люди. Мы отпускаем своих мертвых в море и не позволяем воспоминаниям завладеть собою».