Чтение онлайн

– Вот твоя дочь.

Я оглянулся – одна из акушерок протянула мне спеленатую дочь. Я взял ее на руки – о, она была такой легкой! – посмотрел на окруженное пеленками личико. Глаза ее были плотно закрыты, а потом медленно открылись, и она посмотрела на меня. Этот слегка замутненный взгляд проник мне в самую душу, и я полюбил ее сразу и навсегда.

– Клавдия, – впервые произнес я ее имя.

Клавдия! Клавдия! Самое прекрасное имя на свете. Клавдия – моя дочь.

Сенат объявил день благодарения и издал указ об играх в честь рождения Клавдии и повеление заложить в честь Поппеи храм плодородия. На десятый день сенаторы в полном составе прибыли в Антиум, чтобы выразить свое уважение и присутствовать на официальном имянаречении. К этому времени Поппея уже восстановила силы и была просто великолепна, принимая сенаторов в платье цвета морской волны. У маленькой Клавдии были золотистые волосы, которые обещали стать волнистыми, а длинные черные ресницы обрамляли ее блестящие темно-голубые глаза.

Когда зал наводнили гости, она начала беспокойно смотреть по сторонам. Гостей было действительно много – почти две сотни, – и поэтому я принимал их в самом большом зале, ближайшем к обрывистому берегу. Шквалистый ветер пытался проникнуть в дом, холодные волны зимнего моря с ревом и грохотом бились о скалы. Я поприветствовал сенаторов и обвел их взглядом, все лица выражали почтение и были очень даже благожелательны. Среди них только один Тразея Пет враждебно относился ко мне и к стилю моего правления, но как раз его я забыл пригласить.

Я объявил имя дочери и практически без паузы продолжил:

– И титул ее – Августа, как и у ее матери.

Никто из сенаторов не изменился в лице. Нарекать новорожденную Августой – это было неслыханно, только прославленные и выдающиеся женщины удостаивались титула. Сенаторы смотрели на меня, но никто даже шепотом не выразил недовольство принятым мной решением.

Но один все-таки среагировал.

– Славный цезарь! – воскликнул он. – Две Августы в одном доме! Благословен цезарь, благословенны Поппея Августа и Клавдия Августа!

Что ж, еще привыкнут так ее именовать. Привыкнут, никуда не денутся.

После отъезда сенаторов – мы принимали их в своем доме два дня – я пришел в ту комнату, которая была для меня источником абсолютной радости. Сел рядом с Поппеей, а она решила прилечь на диван.

– Эти два дня вымотали меня больше, чем роды, – сказала она.

– Сенат, он такой, – рассмеялся я и поцеловал ей руку. – Ты прекрасно их приняла. С их стороны весьма благородно совершить это путешествие. Это вотум доверия для нас и нашей династии.

– Мы не знаем, что у них на самом деле на уме, – попробовала возразить Поппея.

– Это невозможно знать, кого ни возьми. Но мы знаем, что они все нас навестили.

Остаток января и весь февраль я провел в Антиуме, и каждый мой день был посвящен обожанию дочери. Я мог смотреть на нее часами, никогда не уставал держать ее на руках и все пытался разглядеть или угадать, какой она станет, когда вырастет, и какой у нее будет нрав.

– По такой крохе этого невозможно понять, – сказала Поппея, держа Клавдию на руках. – Полюбит ли она музыку? Или чтение? Будет ли робкой и стеснительной или наоборот – открытой и дружелюбной? Все это еще не скоро можно будет разглядеть.

Она передала мне дочь.

– Мы уже знаем, что она не капризная и с ней всегда легко, – сказал я. – Похоже, у нее тихая душа, она – созерцательный ребенок.

– Созерцательный ребенок! – Поппея рассмеялась. – Только ты способен присвоить такую черту грудничку.

Клавдия начала ворочаться и изгибаться, а я посмотрел на ее лицо. Когда она только родилась, лицо у нее было красным, а теперь кожа стала белой, а губы порозовели.

– У нее кожа оттенков, которые мы выбрали для нашего нового дворца, – заметил я. – Красный с белым.

– Ты хоть понимаешь, насколько нелепо звучит все, что ты о ней говоришь? – спросила Поппея. – Ты изъясняешься как поэт, которого распирает от любви.

– Так и есть! Меня переполняет любовь! И если хочешь знать, я уже посвятил ей несколько стихотворений и собираюсь положить их на музыку. Скоро вам их спою.

– Увы, когда она родилась, солнце к ней не прикоснулось, ведь это случилось ночью.

– Луна прикоснулась. Я видел, она взошла, как раз когда мне сообщили о рождении дочери.

– Даже если луна не взошла, я уверена, что ты ее видел, – снисходительно улыбнулась Поппея.

В марте дела империи призвали меня в Рим. К этому времени морской путь был открыт, и я на корабле добрался до Остии, а потом поднялся по Тибру до Рима. Весна уже наступила, ветки деревьев словно покрылись светло-зеленым пухом, а поля постепенно сбрасывали свои серо-коричневые зимние покровы. В ясном небе то и дело, как бы подмигивая мне, взмахивали ярко-белыми крыльями возвращающиеся с зимовок птицы. Мир рождался заново, и я наконец стал частью этого мира и участвовал в его возрождении. Мерзости и уродство моего наследия и моей родословной остались позади, впереди меня ожидало будущее – яркое, как белые крылья птиц на фоне синего неба.

Войдя на территорию дворца, я увидел, что рабочие уже практически завершили строительство, но надо было еще убрать груды земли и камней, вымостить дорожки и не забыть о росписях на стенах.

Но, судя по всему, к лету мы уже сможем переехать.

В Рим меня призвали срочные новости о восточной кампании в Армении. Когда Бурр был еще жив, консилиум, придерживаясь агрессивной военной политики, послал воевать с парфянами генералов Домиция Корбулона и Цезенния Пета в надежде покорить Армению и так положить конец затянувшейся войне, которая велась с переменным успехом и очень походила на перетягивание каната, где канатом и была Армения. У меня были сомнения, но я не касался этой стратагемы. Теперь мои сомнения оправдались.

Генерал Пет потерпел сокрушительное поражение от парфян в битве к северу от реки Мурат, был взят в плен и, чтобы вернуть свободу, вынужденно согласился на уход римлян из Армении до той поры, пока царь Вологез и я не заключим соглашение. Получив свободу, Пет повел себя крайне недостойно – бросил своих раненых солдат и с феноменальной скоростью, будто его преследовал демон, бежал в Рим, делая по сорок миль в день.

Для этой аудиенции, как и для приема сенаторов в Антиуме, пришлось надеть тогу. Принимал я его в специально отведенной для подобных встреч комнате, где все стены были украшены фресками с изображением Ахилла в различных битвах. Они послужили бы немым укором трусливому воину.