Чтение онлайн

Химик, кроме того, был поэтом. Его маленькая комнатка с узким оконцем и большим очагом из кирпичей, в котором гудел ветер, располагалась под самой черепичной крышей. В оконце не было рамы, и он заменил ее кусками расправленного железного обруча, найденного им среди обломков какого-то судна. Отверстие забил куском толя, пропускающим мало света и не защищающим от холода.

Угольщик время от времени платил хозяйке мешком угля, тряпичник каждую неделю приносил ей меру зерна для кур, а добыватель золота не платил ничего. Он понемногу уничтожал в своей комнате все деревянные части, отрывая то от стены, то от крыши деревянную планку для того, чтобы развести огонь под своим тиглем, в котором «варил» золото.

Стену над тюфяком, на котором спал тряпичник, украшали две колонки цифр, написанных мелом, тряпичник время от времени стирал их: в одной преобладала цифра 3, в другой — 5. Это означало, что иногда ему удавалось продавать мешок тряпья по три, иногда по пять сантимов. Химик пользовался для своих опытов старой, сломанной посудиной, в которой пытался соединить все элементы золота. Он был весь поглощен этим делом. Иногда во дворе разговаривал с босяками, смеявшимися над ним. Но он говорил: «Эти люди полны предрассудков». Он твердо решил перед смертью обогатить науку открытием философского камня. Его печурка пожирала много дров. Перила лестницы уже давно были сожжены, а он все продолжал сжигать дом на медленном огне. Хозяйка говорила ему: «Вы скоро оставите мне одни стены». Но он обезоруживал ее, слагая в честь этой дамы стихи.

Такова была Жакрессарда.

В доме имелся и слуга. Это был не то ребенок, не то карлик, в возрасте от двенадцати до шестидесяти лет, с вечной метлой в руках.

Обитатели дома проникали в жилище через дверь в наружной стене, но посетители входили через лавку.

Что же это за лавка?

В высокой стене, выходившей на улицу, справа от входа во двор, было пробито отверстие, служившее одновременно и дверью, и окном со ставнями и задвижками. Это было единственное отверстие во всем доме, которое имело раму и стекла. За этим входом располагалась маленькая комната, отгороженная от общего сарая. На двери кто-то сделал надпись углем: «Здесь имеются редкости». На трех полках застекленной этажерки было расставлено несколько фаянсовых кувшинов, китайский зонтик, расписанный красками, изорванный и незакрывающийся, бесформенные железные обломки, мужские и дамские шляпы без дна, три-четыре раковины, костяные и медные пуговицы, табакерка с портретом Марии-Антуанетты и потрепанная «Алгебра» Буабертрана. Таковы были «редкости». Через заднюю дверь лавка сообщалась с двором. В ней стояли стол и скамья, а женщина с деревянной ногой была продавщицей.

Во вторник Клюбен не появлялся в трактире весь вечер; его не было там и в среду.

В тот день, лишь стемнело, два человека вошли в переулок Кутанше; они остановились перед Жакрессардой. Один из них постучал в стекло. Дверь лавчонки открылась. Они вошли. Женщина с деревянной ногой улыбнулась им улыбкой, с какой она обращалась к знатным особам. На столе горела свеча.

Это и на самом деле были люди почтенные.

Стучавший в окно произнес:

— Здравствуйте, хозяюшка! Ну вот, я пришел!

Женщина опять улыбнулась и вышла через дверь, ведущую во двор с колодцем. Прошла минута, дверь открылась, и вошел человек в шапке и в блузе, под которой он что-то спрятал. К его одежде пристали соломинки, и видно было, что его только что разбудили.

Он подошел ближе, всматриваясь в пришедших. С ошеломленным и в то же время хитрым выражением на лице спросил:

— Вы оружейник?

Стучавший ответил:

— Да. А вы парижанин?

— Да. Моя кличка — Краснокожий.

— Показывайте.

— Вот, смотрите.

Он вытащил из-под блузы предмет, тогда большую редкость в Европе, — револьвер.

Револьвер был совершенно новый, блестящий. Посетители стали его рассматривать. Тот, кто, казалось, хорошо знает этот дом и кого человек в блузе назвал «оружейником», принялся изучать механизм. Затем он протянул револьвер второму, который менее походил на горожанина и старался все время стоять спиной к свету.

Оружейник спросил:

— Сколько?

Человек в блузе ответил:

— Я привез это из Америки. Многие тащат оттуда обезьян, попугаев, зверей, как будто французы — дикари. Ну а я привез вот такую вещичку. Полезная выдумка.

— Сколько? — снова спросил оружейник.

— В нем шесть зарядов.

— Хорошо, но все-таки сколько?

— Раз шесть зарядов, значит — шесть луидоров.

— Пять луидоров, хотите?

— Нет! За каждую пулю золотой. Это настоящая цена.

— Так мы не сойдемся.

— Я назвал настоящую цену. Вы рассмотрите его как следует.

— Я уже смотрел.

— Барабан вертится словно флюгер, будто Талейран [646] . Это настоящая игрушка.

— Вижу.

— Ствол испанской работы.

— Это я заметил.

— Вы знаете, как их делают? Берется старое железо, гвозди, подковы…

— Да, и вообще всякий лом.

— Я это и говорю. Все расплавляется, и получают прекрасный сплав…

— Да, но в нем могут оказаться трещины, пузыри.

— Возможно. Но для того, чтобы их не было, железо потом подвергается сильнейшей ковке. Его бьют большим молотом, подогревая несколько раз, затем прокатывают, и вот, — смотрите, что получается.

— Вам знакомо это ремесло?

— Мне знакомы все ремесла.

— А почему у ствола какой-то голубоватый отлив?

— Для красоты. Его покрывают специальным составом.

— Ладно, значит, по рукам — пять луидоров.

— Я этого не говорил. Моя цена — шесть. — Оружейник понизил голос: — Послушайте, парижанин, не упускайте случая. Избавьтесь от этой вещи. Таким людям, как вы, подобное ни к чему. Вещица может лишь причинить вам неприятности.

— Это, пожалуй, верно. Такая вещь больше пристала господам.

— Хотите пять золотых?

— Нет, шесть. По одному за выстрел.

— Ну ладно, шесть наполеондоров.

— Нет, шесть луидоров.

— Значит, вы не бонапартист? Вы предпочитаете Людовика Наполеону?

Парижанин, прозванный Краснокожим, усмехнувшись, сказал:

— Наполеон-то лучше, да за Людовика дороже платят.

— Шесть наполеондоров.

— Шесть луидоров. Разница в двадцать четыре франка.

— Ну, я вижу, мы не договоримся.

— Ладно! Пускай игрушка остается у меня.

— Пускай!

— По крайней мере, я не буду жалеть, что отдал за бесценок такую прекрасную новинку.

— Ну что ж, прощайте.

— Разве можно сравнивать это с пистолетом!

— Подумайте! Пять луидоров чистоганом — деньги немалые.

— Многие еще даже не знают об этом изобретении.

— Хотите пять луидоров и экю в придачу?

— Шесть — и ни одного сантима меньше!

Человек, который стоял спиной к свету и за все это время не проронил ни слова, продолжая изучать механизм револьвера, наклонился к уху оружейника и прошептал: