Чтение онлайн

То же (позже)

Я едва успела закончить свои записи, как дозорный с башни оповестил нас, что «Тьюта» — так Руперт назвал аэроплан — показалась над горами, на своем пути из Плазака в Виссарион. Я поспешила увидеть, как он прибудет, ведь я еще не видела Руперта на его «аэро». Мистер Эрнст Мелтон тоже появился. А Тьюта, конечно же, опередила всех нас. Она, похоже, инстинктивно догадывается о возвращении Руперта.

Это было красивое зрелище — маленький аэроплан, с распростертыми, будто у птицы, крыльями, парил высоко над горами. Руперту с его спутником приходилось преодолевать встречный ветер, а иначе мы бы и до башни дойти не успели, как они были бы здесь.

Когда же «аэро» начал снижаться по ближнюю сторону гор, которые в какой-то мере были ему защитой, скорость его стала необыкновенной. Но мы, конечно, не могли бы сказать, просто глядя на него, с какой скоростью он шел. Только видя, как быстро горы и холмы отступали назад от летящей машины, мы сумели заключить, что скорость ее очень велика. Когда она оказалась над предгорьем, что в десяти милях отсюда, машина стремительно заскользила вниз, а когда подлетела совсем близко, то немного поднялась в воздухе, затем, будто стрела, выпущенная из лука, опустилась на башню, плавно двинулась к месту крепления и застыла. Позади Руперта сидел воевода, и, должна сказать, он держался за переборку крепче, чем Руперт за штурвал.

Когда они спустились, Руперт со всей сердечностью приветствовал своего кузена в Виссарионе.

— Как вижу, — сказал он, — ты уже познакомился с Тьютой. Теперь можешь поздравить меня, если хочешь.

Мистер Мелтон долго расхваливал ее красоту, но потом, прервав свои похвалы, сказал что-то о неудачном выборе наряда, имея в виду погребальную одежду. Руперт рассмеялся и, хлопая его по плечу, пояснил:

— Это одеяние, похоже, станет национальной одеждой всех патриоток Синегории. Когда ты кое-что узнаешь о значении этого наряда для всех нас, ты поймешь. А пока прими к сведению, что нет человека среди синегорцев, которому не нравился бы этот наряд и который не славил бы Тьюту за то, что она носит его.

Грубиян же ответил такими словами:

— В самом деле? А я думал, что вы готовитесь к балу-маскараду.

На это злое замечание Руперт откликнулся довольно раздраженно:

— Не советую тебе думать подобным образом, пока ты в этих краях, Эрнст. Здесь хоронят людей и за куда меньший проступок.

Грубияна, казалось, что-то поразило — то ли смысл сказанного Рупертом, то ли манера, в которой это было сказано, — потому что он несколько секунд молчал, прежде чем заговорить.

— Я очень утомлен долгим путешествием, Руперт. Ты и миссис Сент-Леджер не будете возражать, если я удалюсь в свою комнату и вздремну? Мой лакей мог бы попросить чашку чая и сэндвич для меня?

Дневник Руперта

августа 10-го, 1907

Когда Эрнст объявил, что хочет отдохнуть, это была самая разумная вещь из всего сказанного и сделанного им, и его намерение абсолютно подходило нам с Тьютой. Я видел, что дорогая девочка чем-то взволнована, и подумал, что лучше бы ей успокоиться и не тратить силы на то, чтобы быть вежливой с хамом. Хотя он и кузен мне, я ничего другого о нем не скажу. У нас с воеводой были дела, возникшие вследствие решений Совета, и когда мы управились с ними, уже настала ночь. Увидев Тьюту в наших с ней комнатах, я услышал от нее следующее:

— Ты не против, дорогой, если я останусь у тети Джанет на эту ночь? Тетя очень расстроена и нервозна; когда я предложила прийти к ней на ночь, она так и ухватилась за меня — с криком облегчения.

Вот поэтому я, поужинав с воеводой, отправился в мою прежнюю комнату, выходившую в сад, и рано лег.

Я был разбужен незадолго до рассвета появлением в замке монаха-воина Теофрастоса, известного бегуна, доставившего срочное послание мне. Это было письмо, врученное ему Руком. Наш адмирал предупредил его, что он должен вручить письмо лично мне и никому другому, разыскав меня, где бы я ни был. Когда он прибыл в Плазак, я уже улетел оттуда на аэроплане, и ему пришлось возвращаться в Виссарион.

Прочтя в отчете Рука о чудовищном поведении Эрнста Мелтона, я рассердился, как никогда. А ведь я всегда презирал его. Но это было уже слишком. Однако я оценил мудрый совет Рука и в одиночестве отправился на прогулку, чтобы обуздать гнев и вновь обрести самообладание. Аэроплан «Тьюта» по-прежнему стоял на башне, я поднялся туда и в одиночку взлетел.

Преодолев сотню миль по воздуху, я почувствовал себя лучше. Освежающий ветер и бодрящее движение помогли мне восстановить равновесие, и я уже ощущал в себе силы, чтобы справиться с мистером Эрнстом и любыми огорчениями, которые могут возникнуть, не теряя при этом выдержки. Поскольку Тьюта считала, что лучше не вспоминать об оскорблении, нанесенном ей Эрнстом, мне не следовало заговаривать об этом; но все равно я решил избавиться от хама еще до наступления вечера.

Позавтракав, я послал ему со слугой записку, сообщавшую, что иду к нему, и последовал за посыльным.

Он был в шелковой пижаме, такой, в какую даже Соломон, при всем его величии, не облачался. Я закрыл за собой дверь, прежде чем заговорил. Он слушал вначале с удивлением, затем обнаружил замешательство, затем разозлился, а под конец съежился, как побитый щенок. Я считал, что пришла пора объясниться начистоту. Наглый тупица, намеренно оскорбляющий всех вокруг, — ведь если выходки его происходили от полного невежества, ему следовало замолкнуть, его надлежало принудить к этому, как современное подобие Калибана[142], — он не заслуживал ни жалости, ни милосердия. Проявлять и к нему добрые чувства, терпимость, кротость означало бы ущемить в этом других в нашем мире, не принеся никому пользы. Поэтому, насколько помню, я сказал ему вот что:

— Эрнст, тебе, как ты говоришь, надо удалиться, и как можно скорее; надеюсь, ты понимаешь, о чем я. Осмелюсь заметить, ты считаешь, что попал в страну варваров и что напрасно растрачиваешь свои тонкие наблюдения, адресуясь к здешним обитателям. Может быть, и так. Без сомнения, земля эта груба, горцы, возможно, являют собой людей ледникового периода; но, насколько я могу судить по некоторым твоим подвигам — а я знаю пока лишь о малой их толике, — ты представляешь собой эпоху куда более отдаленную. Ты демонстрируешь нашему народу игривость ящера; синегорцы же, как бы грубы они ни были, уже выбрались из первозданного ила и стремятся вести себя прилично. Они, возможно, грубы, примитивны, возможно, варвары, если тебе так хочется, однако они не настолько низки, чтобы принять твою мораль и твои вкусы. Мой дорогой кузен, твоя жизнь здесь далека от безопасной! Мне говорили, что вчера только благодаря тому, что некоторые обиженные горцы сдержались — впрочем, причина их усилий над собой не в твоей персоне, — тебе не снесли голову. Еще день твоего неописуемого присутствия здесь — и сдержанность горцев исчезнет бесследно. Они возмутятся. Я сам здесь приезжий и настолько недавно приехал сюда, что не могу допустить этого. А поэтому я не задерживаю тебя. Поверь мне, мой дорогой кузен Эрнст Роджер Хэлбард Мелтон из Хамкрофта, графство Сэлоп, что я безутешен по причине твоего решения незамедлительно отбыть, но я не могу не видеть мудрости этого решения. Сейчас разговор идет между нами, и когда ты уедешь — если это будет незамедлительно, — ропот стихнет, все замолчат ради чести дома, в котором ты гость; но если из-за твоего промедления возникнет скандал, ты — живой или мертвый — станешь посмешищем в глазах всей Европы. Учитывая все это и предвосхищая твои пожелания, я приказал, чтобы быстрая моторная яхта доставила тебя в Анкону или любой иной порт по твоему выбору. Яхта будет под командой капитана Десмонда, капитана с одного из наших боевых кораблей, человека решительного, который выполнит любое данное ему указание. А значит, ты в безопасности достигнешь Италии. Подчиненные капитана Десмонда позаботятся о купе в поезде, который доставит тебя во Флашинг, и о каюте на пароходе, следующем до Квинзборо. Мой человек будет при тебе в поезде и на пароходе и проследит, чтобы все твои пожелания относительно пищи и удобств были удовлетворены. Конечно же, ты понимаешь, мой дорогой кузен, что ты мой гость, пока не прибудешь в Лондон. Я не попрошу Рука сопровождать тебя, потому что решение, чтобы он тебя встречал, было ошибкой. Ты подвергался опасности, о которой я и не подозревал, — излишней опасности. Уверяю тебя, это так. Но, к счастью, адмирал Рук, пусть человек и больших страстей, умеет прекрасно владеть собой.

— Адмирал Рук? — поразился он. — Адмирал?

— Да, адмирал, — ответил я, — но не просто адмирал, не один из многих. Он адмирал Синегории, командующий всем ее растущим военно-морским флотом. Когда такого человека держат за лакея, случаются вещи… Но зачем доводить до этого? Все уже позади. Я просто хочу предостеречь тебя, чтобы не произошло чего-то подобного с капитаном Десмондом, который моложе, а значит, возможно, не столь выдержан.

Я заметил, что он усвоил урок, и больше ничего не добавил по этому поводу.

Была еще причина, по которой ему следовало уехать, но я не сказал о ней. К нам вот-вот должен был прибыть сэр Колин Макелпи со своим кланом, а я знал, что сэр Колин недолюбливает Эрнста Мелтона. Я хорошо помнил тот эпизод, когда последний протянул старому джентльмену палец вместо руки в конторе мистера Трента; больше того, я подозревал, что тетя Джанет, возможно, расстроена из-за какой-то грубости гостя, но не хочет говорить об этом. Он действительно ужасный молодой человек, и лучше ему быть за пределами этой страны. Если он задержится здесь, трагедия неминуема.