Чтение онлайн

— Здесь погребен бык Апис[355]. Глядите, вот он лежит, его еще не успели замуровать, — и, подняв лампу повыше, она осветила огромный саркофаг из черного гранита, помещавшийся в нише мавзолея.

— Выходит, они делают мумии не только из людей, но и из быков, — ворчал Бэс. — Ах, ну что за страна! Однако ж со святым Танофером я виделся последний раз в кирпичной келье под сводом небес.

— Наверняка это было ночью, о Бэс, — ответила Карема, — потому что в том пристанище он только спит, а дни проводит в гробнице Аписа, поскольку все зло творится под солнцем.

— Неужели! — проговорил Бэс. — А я-то думал, оно большей частью вершится под луной, хотя святому Таноферу виднее, иначе не спал бы.

Здесь же перед каждой замурованной нишей располагалось по маленькой молельне — у четвертой, откуда исходил свет, девушка остановилась и молвила:

— Входите! Здесь и живет святой Танофер. В молодости он служил этому богу, когда тот был еще жив, а теперь, когда тот мертв, он поклоняется его праху.

— Поклоняется мертвому быку во тьме? Ну и ну! Уж лучше поклоняться Саранче на свету, все веселей, — пробормотал Бэс.

— О, карлик, — послышался громкий низкий голос из молельни, — не смей судить о том, чего не знаешь. Я поклоняюсь вовсе не праху мертвого быка, как ты полагаешь в неведении своем, а духу, который обитал в этом священном животном, всего лишь одном из плотских символов, и тебе, пришедшему в это обиталище призраков, не пристало его оскорблять.

И тут я в кои-то веки увидел, как испугался Бэс: у него разом отвисла массивная челюсть, а сам он задрожал как лист.

— Господин, — обратился ко мне он, — когда в следующий раз вздумаете наведаться в гробницы с девами, умеющими заглядывать к тебе в душу, и отшельниками, читающими любую твою мысль, прошу, бросьте меня снаружи. Я почитаю святого Танофера, но только издали, не у него дома, в его… — тут он глянул на Карему, наблюдавшую за ним с милой улыбкой поверх пламенеющей лампы, и прибавил: — А то, господин, я чувствую себя здесь не в своей тарелке. Врать и то не могу.

— Прекратите там молоть вздор, о, Шабака и Бэс, и входите! — раздался громкий голос из молельни.

Мы вошли — и увидели престранное зрелище. У подпорной стены молельни, озаренной светом ламп, возвышалась высеченная из алебастра в натуральную величину статуя Маат, богини Истины и Правопорядка. Голову ее, покрытую искусственными волосами наподобие парика, венчало перо, шею обвивало ожерелье из лазурита, а на локтях и запястьях сверкали золотые браслеты. Тело плотно облегала туника. В правой руке, опущенной вдоль туловища, она держала Крест жизни, а в вытянутой левой — продолговатый скипетр с набалдашником в форме лотоса; раскрашенные глаза смотрели во тьму. На земле, у подножия статуи, сидел, сгорбившись, в позе писца, мой двоюродный дед Танофер, глубокий старец, длиннорукий, с незрячими глазами, до того тощий, что в пламени ламп просвечивал насквозь. Голова — выбритая, борода — длинная и седая, такая же белая, как и его хламида. Перед ним стоял низенький алтарь, на нем — неглубокая серебряная чаша с чистой водой, а по обе стороны от нее — по горящему светильнику.

Мы опустились перед ним на колени, вернее, только я, поскольку Бэс пал ниц.

— Я ли не Царь царей, которого вы так давно навещали, что не преминули пасть ниц предо мной? — изрек Танофер громовым голосом, казавшимся неестественным, поскольку исходил он от хилого, ветхого старца. — Или вы пришли поклониться богине Истины, что стоит рядом? Коли так, прекрасно, ибо одному из вас, если не обоим, ох как нужна и милость ее, и помощь. А может, вы пришли воздать молитвы спящему быку, что держит весь мир на своих рогах? Или мраку этого святого места, которое напоминает вам о том, что смерть близка и готова впиться когтями вам в горло?

— Нет, дядюшка, — сказал я, — мы здесь, чтобы поклониться тебе, и только, ибо вы с лихвой заслуживаете нашего почтения, если вспомнить, что именно вы, по обоюдному нашему мнению, вырвали нас там, на Востоке, из когтей смерти, о которой только что упомянули, а вернее, львов, избавив от жестокой, мучительной гибели.

— Может, и я, а может, боги, ведь я всего лишь их оружие. По крайней мере, помнится, я отправил вам какие-то послания в ответ на мольбу о помощи, дошедшую до меня в здешнем мраке. Знайте же, с тех пор как мы расстались, я совсем ослеп и отныне принужден читать глазами этой девушки все, что написано в моей волшебной чаше. Зато теперь мне проще сносить мрак этого склепа и готовиться к встрече с вечной тьмой, что ждет меня впереди. Подойди ближе, племянник, поцелуй меня в лоб и помни, покуда пребываешь в силе: придет день, и станешь ты таким же, как я, если боги будут хранить тебя так же долго.

И я поцеловал его, хотя было страшновато: уж больно чудным казался мне старик. Потом он отослал Карему из святилища и попросил меня рассказать мою историю, что я и сделал. Зачем ему это понадобилось, не могу сказать, поскольку он, похоже, и так все знал, потому что раз или два даже напоминал мне кое-какие подробности, если я что-то упускал: к примеру, точные слова, которыми я назвал Великого царя в гневе своем, или каким образом меня связали в лодке. Когда я закончил, он сказал:

— Стало быть, ты выдал Великому царю имя Амады, так? Что ж, никак иначе ты и не мог поступить, коль хотел сохранить свою жизнь, и винить тебя не за что. Однако, прежде чем все закончится, Шабака, не миновать тебе беды, Шабака, ибо среди многих даров, коими боги оделили женщин, недостает разума. Так что смирись, поскольку лучше попасть в беду и остаться в живых, чем избавиться от всех бед и умереть, особенно для тех, чьи дела на этом свете еще не завершены. Ты, а вернее Бэс, похитил Белую печать печатей, совсем невзрачную и простую, хотя она и не дает власти над миром. И ты правильно сделал, поскольку она пригодится, пусть на какое-то время. Пероа решился восстать против царя, и это тоже правильно. О, только не трудись объяснять мне, что к чему, я и так все знаю. Но что тебе угодно услышать от меня, Шабака?

— Мне велено узнать у тебя, дядюшка, чем закончатся эти великие дела.

— Ты, никак, из ума выжил, Шабака, если принимаешь меня за бога, только и умеющего читать будущее.

— Вовсе нет, дядюшка, ведь ты можешь, если пожелаешь.

— Кликни девушку, — сказал он.

Бэс вышел за нею и скоро привел.

— Сядь, Карема, вот здесь, перед алтарем, и посмотри мне в глаза.

Карема повиновалась — и мгновение спустя голова ее склонилась на грудь, как будто девушка погрузилась в сон. Тут он проговорил:

— Очнись, женщина, посмотри на воду в чаше на алтаре и скажи, что видишь.

Девушка как будто очнулась, хотя я почувствовал, что на самом деле это не так, потому что она показалась мне какой-то не такой: лицо у нее было каменное — пугающее, глаза расширились и вроде как застыли. Она уставилась в серебряную чашу и вдруг заговорила чужим голосом, словно ее языком управлял какой-то дух.

— Вижу себя венценосной правительницей страны, которую ненавижу, — холодно проговорила она, к вящему моему изумлению. — Я восседаю на троне подле вон того карлика, — эти слова ввергли в изумление Бэса. — Хоть карлик и страшен с виду, он велик и благороден, хитер, как лиса, и отважен, как лев. И в жилах его течет царская кровь.

Тут Бэс закатил глаза и улыбнулся, но Танофер, будто ничуть не удивившись, сказал:

— Многое мне уже известно, а об остальном нетрудно догадаться. Поведай лучше о том, что ожидает Египет, прежде чем дух покинет тебя.

— Египет ждет война, — ответила Карема. — Вижу побоища; Шабака ведет за собой египтян. Полчища с Востока частью изгнаны, частью перебиты. Пероа становится фараоном, я вижу его на престоле. Шабаку тоже изгоняют, я вижу, как он, повергнутый в печаль, уходит на юг с карликом и со мной. Проходит время. Вижу, как луна проплывает за луной; вижу, как к Шабаке приходят посланники от Пероа и от тебя, о святой Танофер; они сообщают, что Египет постигла беда. Вижу, как Шабака с карликом идут на север во главе великого войска чернокожих, вооруженных луками. Я ликую вместе с ними, потому что сердце мое радуется. Он подходит к храму на берегу Нила, неподалеку от того места, где стоит лагерем другое великое войско — бессчетные полчища с Востока под водительством Царя царей. Шабака с карликом дают бой чужеземцам — завязывается отчаянное побоище. Они разбивают чужеземцев, теснят их в Нил; Нил становится красным от крови. Царь царей падает замертво: стрела, пущенная Шабакой, поражает его в самое сердце. Шабака входит в храм как победитель, а там лежит Пероа — он умер или, того и гляди, испустит дух. Там же, перед священным изваянием, вижу жрицу в покрывале — лица ее не разглядеть. Шабака смотрит на нее. Она простирает к нему руки, глаза ее горят огнем любви, грудь вздымается, а на них сверху хмуро и грозно взирает изваяние. Для Танофера, повелителя духов, все кончено — ты умираешь в том же храме на берегу Нила, и теперь я больше ничего не вижу. Сила, исходящая от тебя, оставила меня.

И Карема снова как будто погрузилась в сон.

— Слыхали, Шабака, и ты, Бэс? — невозмутимо проговорил Танофер, поглаживая длинную седую бороду. — Впрочем, вы можете верить или не верить тому, что дева прочла в воде, воля ваша.

— А ты чему веришь, о святой Танофер? — спросил я.

— Из того, что она рассказала, я знаю точно лишь одно, — сказал он, избегая прямого ответа, — что я умру и что без меня у юной Каремы больше не будет видений. Что же до всего остального, почем мне знать. Такое может случиться, а может и нет. Но, — прибавил он с едва уловимой тревогой в голосе, — как бы там ни было, мой совет вам обоим — до поры держите язык за зубами.