Избранные произведения
Шрифт:
На историзм поэмы легла тень условности. Становится понятным, что при описании чертогов морского царя Ломоносов не обратился ни к народным сказкам, ни к былине о Садко, чуждым его барочной поэтике.
В поэтике Ломоносова реальные Рифейские горы (Урал) соседствуют с книжным образом Нила, «который из рая течет», упоминание Индии с библейским Ливаном. Фантастическое изображение чертогов Нептуна с деталями рельефа морского дна и его фауны («черепокожных»). Бурные процессы в природе привлекают внимание поэта, пронизывают его «священным ужасом» перед их величием и титанизмом. Вся «натура» мятется, наполняя оды торжественным великолепием. Клокочут недра Земли, рождая металлы, извергают лаву огнедышащие вулканы, ревет неумолчный Океан, где движутся ледяные горы, сверкают молнии, и на мачтах кораблей появляются таинственные огни св. Эльма. Крупицы реальных знаний вплетаются в словесный декоративный узор.
В поэзии барокко высокий полет мысли сочетался с поэтическим отношением к природе, восторгом перед ее грозным величием. Стремление охватить единым взором мироздание, постичь его в великом и малом было присуще философам, поэтам и ученым эпохи барокко. Наука нуждалась в крыльях фантазии, чтобы не заблудиться в эмпирических потемках. По дерзновенному полету мысли Ломоносов ближе этой эпохе, нежели мировоззрению механицистов своего века. Чувство Космоса достигает у него необычайной глубины и силы.
Открылась бездна звезд полна, Звездам числа нет, бездне дна.В «Вечернем размышлении о божием величестве при случае великого северного сияния» Ломоносов не только созерцает ночное небо, но и стремится познать законы «натуры» и обсуждает различные гипотезы:
Что зыблет ясный ночью луч? Что тонкий пламень в твердь разит? Как молния без грозных туч Стремится от земли в зенит?Ломоносов ссылается на эту оду в 1753 году в ученом «Изъяснении», приложенном к его «Слову о явлениях воздушных от электрической силы происходящих», где отмечает, что она «сочинена 1743 года, а в 1747 году в «Риторике» напечатана» и «содержит мое давнишнее мнение, что северное сияние движением эфира произведено быть может», – и таким образом утверждает свой научный приоритет. А в «Утреннем размышлении…» он описывает бурные процессы, происходящие на Солнце, как «горящий вечно Океан», Ломоносов-ученый мыслил как поэт, а поэт – как ученый. Это роднит его с великими учеными XVII века Галилеем и Кеплером, писавшими о «гармонии мира». Вместе с тем у Ломоносова слабо выражены некоторые излюбленные мотивы западноевропейского барокко, так, например, идея «Vanitas» – бренности и преходящности бытия– только вскользь упомянута в «Риторике». Ему в неизмеримо большей мере присущи деятельный и жизнеутверждающий оптимизм и вера в человеческий разум.
В трагедиях «Тамира и Селим» (1750) и «Демофонт» (1751), сочиненных по «изустному приказу» царицы для придворного театра, возникают картины, отвечающие его привычной поэтике. Вымышленный сюжет о походе «багдатского царевича» Селима против крымского хана переплетается с поэтической обработкой событий русской истории согласно «Сказанию о Мамаевом побоище» и «Синопсису». [51] Описание Куликовской битвы, вложенное в уста крымского царевича Парсима, полно барочного динамизма:
51
Моисеева Г. Н. К вопросу об источниках трагедии М В. Ломоносова «Тамира и Селим» // Литературное творчество Ломоносова: Исследования и материалы М.; Л… 1962 С 253–257.
Работа Ломоносова над поэтическим словом была истерически необходима и плодотворна. Его метафоризм способствовал развитию поэтического мышления. Никто до него, ни после него, до Державина и Пушкина, не добивался такой четкости ритма и звучности стиха. «Водопад» и другие стихи Державина обязаны своим красочным великолепием Ломоносову. Отголоски его стихов и даже прямые заимствования встречаются в «Полтаве»
На холмах пушки, присмирев,
Прервали свой голодный рев.
Шум Полтавской битвы, чугунные ядра, что «прах роют и в крови шипят», сам Петр, чей «лик ужасен», конь его храпит
И мчится в прахе боевом,
Гордясь могущим седоком, [52] –
все это дань петровскому времени и поэзии Ломоносова.
Творчество Ломоносова входит в общий художественный стиль эпохи. Он сложился в литературной и бытовой обстановке барокко. Уже у себя на родине Ломоносов видел, как куростровские косторезы изготовляли из моржовой и мамонтовой (ископаемой) кости шкатулки, игольницы, ароматницы, коробочки для «мушек» и, следуя вкусам своих заказчиков, усваивали декоративные мотивы барокко и рококо. Петровская барочная эмблематика залетала на Север из книги «Символы и емблематы», изданной в 1705 году. В Москве он увидел архитектуру церквей конца XVII века и Сухаревой башни, причудливый Анненгоф, графику петровских изданий. Даже на таблицах «Синусов, тангенсов и секансов» (1716) была помещена барочная виньетка с Адамом, поливающим райское дерево познания «Невский парадиз» был город, построенный в стиле европейского барокко, с мерцающими среди молодой зелени статуями Летнего сада, павильонами, фейерверками и иллюминациями. За четыре года пребывания за границей Ломоносов побывал в художественных центрах, насыщенных барокко, как Дрезден, Лейпциг, Амстердам, познакомился с произведениями выдающихся поэтов немецкого барокко. И снова в Петербурге, занимаясь составлением проектов иллюминаций, сочиняя оды и надписи и, наконец, став мозаичистом, Ломоносов оставался в пределах этого стиля. Между Ломоносовым-художником и Ломоносовым-поэтом не было противоречий. Его вкусы и навыки в области изобразительного искусства также отвечали позднему барокко.
52
Пушкин. Полн. собр. соч. Т. 5. С. 56.
В 1758 году Ломоносов разработал и представил в Сенат проект мозаичного надгробия Петра Великого и Екатерины I с аллегорическими изображениями, эмблемами и девизами. «Лазоревые столпы», урны, серебряные и позолоченные статуи, изображения Добродетелей, Славы, попирающей ногой поверженную Смерть. И, наконец, мозаичные панно, расходящиеся от гробницы и представляющие «дела Петровы» – Азовскою баталию, с изображением вверху апостола Петра, низвергающего Симона-волхва (аналога Фаэтона); Левенгауптскую – с тем же апостолом, указующим на льва; Полтавскую баталию с апостолом Павлом, патетически воздевающим руки к небу. Весь проект носит барочный характер, как и замысел монумента Петру Великому Карло Растрелли (старшего), насыщенный барочной аллегорией и эмблематикой, с двадцатью мраморными статуями и тридцатью барельефами. В проекте Растрелли была предусмотрена фигура крылатой Славы и скульптурные аллегории Добродетелей, изображения «викторий» и «знатные плоды флота Российского». [53] Все это свидетельствует о единстве художественного мышления и стиля Ломоносова.
53
Архипов Н. И., Раския А. Г. Бартоломео Карло Растрелли. М.; Л., 1964. С. 55–58.
Барочное устремление поэзии Ломоносова отражало особенности исторического развития России. Утилитаризм петровского времени уживался с торжественно-метафорическим стилем. Пафос стремительно выходившего на мировую арену государства требовал громких слов и риторического восторга. «Лира Ломоносова, – заметил П. А. Вяземский, – была отголоском полтавских пушек». [54] Но не только гром петровских побед нашел отклик в поэзии Ломоносова. Отправляясь от петровских реформ, он выдвигал широкую программу развития страны «для приращения общей пользы». Его поэзия несла в себе заряд жизнеутверждающего оптимизма.
54
Вяземский П. Фон-Визин. Спб., 1848. С. 7.
Поэзия Ломоносова позволяет ощутить и оценить красоту старинной витийственности, ее великолепное звучание. Исполненный пафоса слог Ломоносова был близок Радищеву, который, обращаясь к нему, воскликнул: «Слово твое, живущее присно и вовеки в творениях твоих, слово российского племени, тобою в языке нашем обновленное, прелетит во устах народных за необозримый горизонт столетий». [55]
Александр Морозов
Оды похвальные
55
Радищев А. Н. Полн. собр. соч.: В 3-х т. М.; Л., 1938. Т. 1. С. 380.
Ода блаженный памяти государыне императрице Анне Иоанновне на победу над турками и татарами и на взятие Хотина 1739 года*
ОДА БЛАЖЕННЫЯ ПАМЯТИ ГОСУДАРЫНЕ ИМПЕРАТРИЦЕ АННЕ ИОАННОВНЕ НА ПОБЕДУ НАД ТУРКАМИ И ТАТАРАМИ И НА ВЗЯТИЕ ХОТИНА 1739 ГОДА
Восторг внезапный ум пленил, Ведет на верьх горы высокой1, Где ветр в лесах шуметь забыл; В долине тишина глубокой. Внимая нечто, ключ2 молчит, Которой завсегда журчит И с шумом в низ с холмов стремится. Лавровы вьются там венцы, Там слух спешит во все концы; Далече дым в полях курится. Не Пинд ли под ногами зрю? Я слышу чистых сестр3 музыку! Пермесским жаром4 я горю, Теку поспешно к оных лику. Врачебной дали мне воды: Испей и все забудь труды; Умой росой Кастальской очи, Чрез степь и горы взор простри И дух свой к тем странам впери, Где всходит день по темной ночи. Корабль как ярых волн среди, Которые хотят покрыти, Бежит, срывая с них верьхи, Претит с пути себя склонити; Седая пена вкруг шумит, В пучине след его горит, К российской силе так стремятся, Кругом объехав, тьмы татар; Скрывает небо конской пар! Что ж в том? стремглав без душ валятся. Крепит Отечества любовь Сынов российских дух и руку; Желает всяк пролить всю кровь, От грозного бодрится звуку. Как сильный лев стада волков, Что кажут острых яд зубов, Очей горящих гонит страхом, От реву лес и брег дрожит, И хвост песок и пыль мутит, Разит извившись сильным махом. Не медь ли в чреве Этны ржет И, с серою кипя, клокочет? Не ад ли тяжки узы рвет И челюсти разинуть хочет? То род отверженной рабы5, В горах огнем наполнив рвы, Металл и пламень в дол бросает, Где в труд избранный наш народ Среди врагов, среди болот Чрез быстрой ток на огнь дерзает. За холмы, где паляща хлябь Дым, пепел, пламень, смерть рыгает, За Тигр, Стамбул, своих заграбь6, Что камни с берегов сдирает; Но чтоб орлов сдержать полет, Таких препон на свете нет. Им воды, лес, бугры, стремнины, Глухие степи равен путь. Где только ветры могут дуть, Доступят там полки орлины. Пускай земля как понт трясет, Пускай везде громады стонут, Премрачный дым покроет свет, В крови Молдавски горы тонут; Но вам не может то вредить, О россы, вас сам рок покрыть Желает для счастливой Анны. Уже ваш к ней усердный жар Быстро проходит сквозь татар, И путь отворен вам пространный. Скрывает луч свой в волны день,7 Оставив бой ночным пожарам;7 Мурза упал на долгу тень;7 Взят купно свет и дух татарам. Из лыв густых выходит волк На бледный труп в турецкий полк. Иной в последни видя зорю, Закрой, кричит, багряной вид И купно с ним Магметов стыд; Спустись поспешно с солнцем к морю. Что так теснит боязнь мой дух? Хладнеют жилы, сердце ноет! Что бьет за странной шум в мой слух? Пустыня, лес и воздух воет! В пещеру скрыл свирепство зверь, Небесная отверзлась дверь, Над войском облак вдруг развился, Блеснул горящим вдруг лицем, Умытым кровию мечем Гоня врагов, Герой открылся8. Не сей ли при Донских струях Рассыпал вредны россам стены? И персы в жаждущих степях Не сим ли пали пораженны? Он так к своим взирал врагам, Как к готским приплывал брегам, Так сильну возносил десницу; Так быстрой конь его скакал, Когда он те поля топтал, Где зрим всходящу к нам денницу. Кругом его из облаков Гремящие перуны блещут, И чувствуя приход Петров, Дубравы и поля трепещут. Кто с ним толь грозно зрит на юг, Одеян страшным громом вкруг? Никак Смиритель стран Казанских9? Каспийски воды10, сей при вас Селима11 гордого потряс, Наполнил степь голов поганских. Герою молвил тут Герой: «Нетщетно я с тобой трудился, Нетщетен подвиг мой и твой, Чтоб россов целой свет страшился. Чрез нас предел наш стал широк На север, запад и восток. На юге Анна торжествует, Покрыв своих победой сей». Свилася мгла, Герои в ней; Не зрит их око, слух не чует. Крутит река татарску кровь, Что протекала между ними; Не смея в бой пуститься вновь, Местами враг бежит пустыми, Забыв и меч, и стан, и стыд, И представляет страшный вид В крови другов своих лежащих. Уже, тряхнувшись, легкий лист Страшит его, как ярый свист Быстро сквозь воздух ядр летящих. Шумит с ручьями бор и дол: Победа, росская победа! Но враг, что от меча ушол, Боится собственного следа. Тогда увидев бег своих, Луна12 стыдилась сраму их И в мрак лице, зардевшись, скрыла. Летает слава в тьме ночной, Звучит во всех землях трубой, Коль росская ужасна сила. Вливаясь в Понт, Дунай ревет И россов плеску отвещает; Ярясь волнами турка льет, Что стыд свой за него скрывает. Он рыщет, как пронзенный зверь, И чает, что уже теперь В последней раз заносит ногу, И что земля его носить Не хочет, что не мог покрыть. Смущает мрак и страх дорогу. Где ныне похвальба твоя? Где дерзость? где в бою упорство? Где злость на северны края? Стамбул, где наших войск презорство? Ты лишь своим велел ступить, Нас тотчас чаял победить; Янычар твой свирепо злился,13 Как тигр на росский полк скакал.13 Но что? внезапно мертв упал, В крови своей пронзен залился. Целуйте ногу ту в слезах, Что вас, агаряне, попрала, Целуйте руку, что вам страх Мечем кровавым показала. Великой Анны грозной взор Отраду дать просящим скор; По страшной туче воссияет, К себе повинность вашу зря. К своим любовию горя, Вам казнь и милость обещает. Златой уже денницы перст Завесу света вскрыл с звездами; От встока скачет по сту верст, Пуская искры конь ноздрями. Лицем сияет Феб на том. Он пламенным потряс верьхом; Преславно дело зря, дивится: «Я мало таковых видал Побед, коль долго я блистал, Коль долго круг веков катится». Как в клуб змия себя крутит, Шипит, под камень жало кроет, Орел когда шумя летит И там парит, где ветр не воет; Превыше молний, бурь, снегов Зверей он видит, рыб, гадов. Пред росской так дрожит Орлицей, Стесняет внутрь Хотин своих14. Но что? в стенах ли может сих Пред сильной устоять царицей? Кто скоро толь тебя, Калчак15, Учит российской вдаться власти, Ключи вручить в подданства знак И большей избежать напасти? Правдивой Аннин гнев велит, Что падших перед ней щадит. Ее взошли и там оливы, Где Вислы ток16, где славный Рен, Мечем противник где смирен, Извергли дух сердца кичливы. О как красуются места, Что иго лютое сбросили И что на турках тягота, Которую от них носили; И варварские руки те, Что их держали в тесноте, В полон уже несут оковы; Что ноги узами звучат, Которы для отгнанья стад Чужи поля топтать готовы. Не вся твоя тут, Порта, казнь, Не так тебя смирять достойно, Но большу нанести боязнь, Что жить нам не дала спокойно. Еще высоких мыслей страсть Претит тебе пред Анной пасть? Где можешь ты от ней укрыться? Дамаск, Каир, Алепп17 сгорит; Обставят росским флотом Крит18; Евфрат в твоей крови смутится. Чинит премену что во всем? Что очи блеском проницает? Чистейшим с неба что лучем И дневну ясность превышает? Героев слышу весел клик! Одеян в славу Аннин лик Над звездны вечность взносит круги; И правда, взяв перо злато, В нетленной книге пишет то, Велики коль ее заслуги. Витийство, Пиндар, уст твоих Тяжчае б Фивы обвинили19, Затем что о победах сих Они б громчае возгласили, Как прежде о красе Афин; Россия как прекрасный крин Цветет под Анниной державой. В Китайских чтут ее стенах20, И свет во всех своих концах Исполнен храбрых россов славой. Россия, коль счастлива ты Под сильным Анниным покровом! Какие видишь красоты При сем торжествованьи новом! Военных не страшися бед: Бежит оттуду бранный вред, Народ где Анну прославляет. Пусть злобна зависть яд свой льет, Пусть свой язык, ярясь, грызет; То наша радость презирает. Козацких поль заднестрской тать21 Разбит, прогнан, как прах развеян, Не смеет больше уж топтать, С пшеницой где покой насеян. Безбедно едет в путь купец, И видит край волнам пловец, Нигде не знал, плывя, препятства. Красуется велик и мал; Жить хочет век, кто в гроб желал; Влекут к тому торжеств изрядства. Пастух стада гоняет в луг И лесом без боязни ходит; Пришед, овец пасет где друг, С ним песню новую заводит. Солдатску храбрость хвалит в ней, И жизни часть блажит своей, И вечно тишины желает Местам, где толь спокойно спит; И ту, что от врагов хранит, Простым усердьем прославляет. Любовь России, страх врагов, Страны полночной героиня, Седми пространных морь22 брегов Надежда, радость и богиня, Велика Анна, ты доброт Сияешь светом и щедрот: Прости, что раб твой к громкой славе, Звучит что крепость сил твоих, Придать дерзнул некрасной стих В подданства знак твоей державе.Между сентябрем и декабрем 1739
Ода в торжественный праздник высокого рождения Иоанна Третиего 1741 года августа 12 дня*
ОДА, КОТОРУЮ В ТОРЖЕСТВЕННЫЙ ПРАЗДНИК ВЫСОКОГО РОЖДЕНИЯ ВСЕПРЕСВЕТЛЕЙШЕГО ДЕРЖАВНЕЙШЕГО ВЕЛИКОГО ГОСУДАРЯ ИОАННА ТРЕТИЕГО, ИМПЕРАТОРА И САМОДЕРЖЦА ВСЕРОССИЙСКОГО, 1741 ГОДА АВГУСТА 12 ДНЯ ВЕСЕЛЯЩАЯСЯ РОССИЯ ПРОИЗНОСИТ
Нагреты нежным воды югом, Струи полденных теплы рек, Ликуйте светло друг пред другом: Златой начался снова век. Всегдашним льдом покрыты волны, Скачите нынь, веселья полны, В брегах чините весел шум. Повсюду вейте, ветры, радость, В Неве пролейся меда сладость: Иоаннов нектар пьет мой ум. Однако нет, мои пределы1, Смущать не смейте2 младой слух. Холмов верьхи полночных белы, Откуду веет хладной дух, В любви со страхом тихо тайте, Покой моей надежде дайте. Вздержите быстрой реки ток, Тихонько вниз теча, молчите, Под мой лишь низкой стих журчите. Умолкни запад, север, всток. Породы царской ветвь прекрасна, Моя надежда, радость, свет, Счастливых дней Аврора ясна, Монарх, Младенец райской цвет, Позволь твоей рабе нижайшей В твой новой год петь стих тишайшей. Чем больше я росой кроплюсь, С Парнасских что верьхов стекает, Жарчае тем любовь пылает, К тебе сильняе той палюсь. Целую вас, вы, щедры очи, Небесной в коих блещет луч. Как дни, при вас светлы мне ночи, Чист воздух мне во время туч. Послушны вам стихии сами. Пресекся вихрей бег с громами (Коль счастлив сих восход планет)! От вас мои нагреты груди, И ваши все подданны люди, Что просят вам несчетных лет. Целую ручки, что к державе Природа мудра в свет дала, Которы будут в громкой славе Мечем страшить и гнать врага. От теплых уж брегов азийских Вселенной часть до вод Балтийских В объятьи вашем вся лежит. Лишь только перстик ваш погнется, Народ бесчислен вдруг сберется, Готов идти куда велит. Вы, ножки, что лобзать желают Давно уста высоких лиц, Подданства знаки вам являют Языки многи, павши ниц, В Петров и Аннии след вступите, Противных дерзость всех стопчите; Прямой покажет правда путь; Вас храбрость над луной поставит И в тех землях меня прославит, О коих нынь нигде нечуть. Земля, пусти таки цветочки, Сдивиться Флоре чтоб самой; Жемчуга б чище их листочки, И злато б ниже тех ценой. Приятной дух дай им Цейлонов. Натура, выше встань законов, Роди, что выше сил твоих. С весельем, нимфы, те щиплите И с лавром их в венцы сплетите, Во знак побед, утех драгих. Господствуй, радость, ты едина Над властью толь широких стран. Но, мышлю, придет лишь година, Познаешь как, что враг попран Твоих удачьми славных дедов, Что страшны те у всех соседов; Заплачешь как Филиппов сын3; Ревнивы слезы будут литься. Но твой весельем плач скончится. Монарх! то было лишь почин. Что сердце так мое пронзает? Не дерзк ли то гигант шумит? Не горы ль с мест своих толкает? Холмы сорвавши, в твердь разит? Края небес уже трясутся! Пути обычны звезд мятутся! Никак ярится Антей злой! Не Пинд ли он на Оссу4 ставит? А Этна верьх Кавказской давит? Не Солнце ль хочет снять рукой? Проклята гордость, злоба, дерзость В чудовище одно срослись; Высоко имя скрыло мерзость, Слепой талант пустил взнестись! Велит себя в неволю славить, Престол себе над звезды ставить, Превысить хочет вышню власть, На мой живот уж зубы скалит; Злодейства кто его не хвалит, Погрязнет скоро в мрачну пасть. Но зрю с весельем чудо славно, Дивняе, неж Алцид чинил, Как он лишь был рожден недавно, Скрутив змиям главы сломил. Мой император гром примает, На гордость свой перун бросает; Внезапно пала та стремглав С небес как древня в ад денница5; За рай уж держит ту темница. Ну, где же твой кичливой нрав? Исчезли все затеи лишны, Ужасных нет во мне премен; Везде веселы клики слышны: Монарх наш сильных двух колен6. Одно мое, чем я толь славна; Россиян храбрость где не явна? Друго германско, с коим Рим Войну едва дерзал начати, Весь свет побив, не мог стояти В бою, тейтон7, с полком твоим. Разумной Гостомысл8 при смерти Крепил князей советом сбор: «Противных чтоб вам силу стерти, Живите в дружбе, бойтесь ссор. К брегам варяжских вод сходите, Мужей премудрых там просите, Могли б которы править вас». Послы мои туда сходили, Откуда Рурик, Трувор были, С Синавом три князья у нас. Не славны ль стали их потомки? Велик был Игорь9, хоть и млад; Дела его при Понте звонки, Дрожал пред ним и сам Царьград. Устроил внук10 меня красняе, Открыл мне полдня свет ясняе, Кумиров мерзких мрак прогнал. Ревнив Донской что Дмитрей11 деет? Татарска кровь в Дону багреет; Мамай, куда б уйти, не знал. Молчу заслуги, что недавно Чинила царска мне любовь. Твое коль, Рурик, племя славно! Коль мне твоя полезна кровь! Оттуду ж нынь взошло Светило, Откуду прежне счастье было. Спешите скоро те лета, Когда увижу, что желаю. О младом Свете больше чаю, Неж предков слава мне дала. С желаньем радость чувства долит; Пронзает очи странен луч! Незнаем шум мой слух неволит, Вручает вечность мне свой ключ. Отмкнулась дверь, поля открылись, Пределов нет, где б те кончились. Полков лишь наших слышен плеск. От устья быстрых струй Дунайских До самых узких мест ахайских12 Меча российска виден блеск. Боязнь трясет хинейски стены, Геон13 и Тигр теряют путь, Под горы льются, полны пены. Всегдашней всток не смеет дуть. Индийских трубят вод тритоны Пред тем, что им дает законы. Он скиптр склонил среди валов, Упал пред младым ниц героем, Что молвил, войск идя пред строем: «Сколь много есть впреди светов?» Что я пою воински звуки, Которы быть хотят потом? Пора воздеть на небо руки, Просить о здравье то драгом, Чего Иоанну я желаю. Твои щедроты, боже, знаю, Что пролил ты во мне пред сим. Твоей главу покрой рукою, Котору ты мне дал к покою, К веселью людям всем твоим. Надежда, свет, покров, богиня Над пятой частью всей земли, Велика севера княгиня, Языков больше двадцати, Премудрой правишь что рукою, Монарха тех держишь другою, Любовь моих, противных страх, Воззри на то прещедрым оком, В подданстве ревность что глубоком Воспеть дерзнула в сих стопах. Хотя б Гомер, стихом парящий, Что древних эллин мочь хвалил, Ахилл в бою как огнь палящий Искусством чьем описан был, Моих увидел дней изрядство, На Пинд взойти б нашел препятство; Бессловен был его б язык К хвале твоих доброт прехвальных И к славе, что в пределах дальних Гремит, коль разум твой велик. Торжествен шум мой глас скрывает, Скончать некрасной стих пора. Однако мысль тебе желает Несчетных благ от всех творца С твоим светлейшим ввек супругом14, Всего которой света кругом Достоин толь, как ты, владеть. Дай бог! драго чтоб ваше племя Во мне простерлось в вечно время И вам сыновних внуков зреть.