Избранные произведения
Шрифт:
8
Конь, воротившись издалече, Пришел за милостью к царю. В покое царском дым от свечек Пятнал вечернюю зарю. Царь умирал. Обрюзглый, праздный, Он слушал чтенье псалтыря. Незаживающие язвы Покрыли голову царя. Он высох и лежал в постели, Платком повязан по ушам, Но всё глаза его блестели И взор, как прежде, устрашал. Худой, как перст, как волос, длинный, Конь бил царю челом. И тот Промолвил: «Головы повинной Моя секира не сечет. А всё ж с немчином дал ты маху! — Сказал он, глянув на Коня.— Сбежал он, и за то на плаху Тащить бы не тебя — меня! Корысти не ища в боярстве, Служи мне, как служил вчера, Зане потребны в государстве Городовые мастера». И встретил Конь друзей веселых, Чей нрав и буен и широк, И услыхал в окрестных селах Певучий бабий говорок. В полях кузнечики трещали, На Клязьму крючник шел с багром, И, словно выстрел из пищали, В полях прокатывался гром. И ветерок свистел, как зяблик, И коршун в синем небе плыл, И перепел во ржах прозяблых, Присев на кочку, бил да бил. И два старинных верных друга, Что особливо чтят гостей Из-за моря, — метель да вьюга — Его пробрали до костей. И бабы пели в избах тесных, Скорей похожую на стон, Одну томительную песню, Что с колыбели помнил он: «И в середу — Дождь, дождь, И в четверток — Дождь, дождь, А соседи бранятся, Топорами грозятся…» 9
Иван помре, послав на плаху Всех, с кем забыл расчесться встарь. Когда же бармы Мономаха Принял смиренный Федор-царь, Был приставами Конь за ворот Приведен в Кремль: засыпав рвы, Царь вздумал строить Белый город — Кольцо из стен вокруг Москвы. В Кремле стояли рынды немо, Царь не снимал с креста руки. Сидели овамо и семо Седобородые дьяки. Бояре думные стояли, В углу дурак пускал кубарь… «Мне снился вещий сон, бояре!» — Неспешно начал государь. Но тут вразвалку, точно дома, Войдя в палату без чинов, Сказал, что Федька ждет приема, Старшой боярин, Годунов. И царь промолвил: «Малый дикий! Зашиб немчина белым днем. Ты, Борька, лучше погляди-ка: Ножа аль гирьки нет при нем?» Коня ввели. «Здорово, тезка! — Сказал кормилец, сев к столу, И — богородицына слезка — Лампадка вспыхнула в углу.— Сложи-ка стенку мне на месте, Где тын стоял. Чтоб та стена Держала пушек сто аль двести И чтоб собой была красна. Я б и не строил ту ограду: Расходы, знаешь… то и се… Да Борька говорит, что надо, А с ним не спорь, он знает всё!..» Тут, скорчив кислую гримасу, Царь служку кликнул: «Слышь! Сходи В подвал, милок, налей мне квасу Да тараканов отцеди. — И продолжал: — Работай с богом! Потрафишь — наградит казна. Да денег трать не больно много: Ведь и казна-то не без дна!» Он почесал мизинцем темя И крикнул: «Борька, слышь, юла! Потехе — час, а делу — время: Пошли звонить в колокола!» Тот с огоньком в очах раскосых Царю одеться подмогнул, Оправил шубу, подал посох И Федьке глазом подмигнул. И вышел Конь в ночную гнилость От счастья бледный, как чернец: Всё, что мечталось, всё, что снилось, Теперь сбывалось наконец! 10
Конь строить начал. Трезвый, жесткий, Он всюду был, всё делал сам: Рыл котлован, гасил известку, Железо гнул, столбы тесал. Его натуре любо было, Когда согласно, заодно, Два великана на стропила Тащили толстое бревно. Тут в серой туче едкой пыли, Сушившей руки и лицо, Худые бабы камень били, Звучало крепкое словцо, Там козлы ставили, а дале — Кирпич возили на возу. Вверху кричали. «Раз-два, взяли!» «Полегче!» — ухали внизу. Конь не сводил с постройки глаза И, как ни бился он, никак Не удосужился ни разу Пойти ни в церковь, ни в кабак. Зато, сходиться начиная, Уже над городом видна Была сквозная, вырезная Пятисаженная стена. Конь башню кончил день вчерашний И отвалить велел леса. Резной конек Чертольской башни Уперся шпилем в небеса. Вся точно соткана из света, Она стояла так бела, Что всем казалось: башня эта Сама по воздуху плыла! А ночью Конь глядел на тучи И вдруг, уже сквозь полусон, Другую башню, много лучше, В обрывках туч увидел он. Чудесная, совсем простая, Нежданно, сквозь ночную тьму, Резными гранями блистая, Она привиделась ему… Придя с утра к Чертольской башне, Конь людям приказал: «Вали!» И те с охотою всегдашней, Кряхтя, на ломы налегли. Работа шла, но тут на стройку Явился государев дьяк. «Ты башню, вор, ломать постой-ка! — Честил он Федьку так и сяк. — Царь что сказал? „Ни в коем разе Сорить деньгами не моги!“ Ужо за то тебе в Приказе Пропишут, ирод, батоги!» И Федька Конь в Приказ разбойный, Стрельцами пьяными влеком, Неторопливо и спокойно Пошел за седеньким дьяком. Спускалась ночь. В застенке стылом Чадила сальная свеча. Конь посмотрел в кривое рыло Приземистого палача, Взглянул налево и направо, Снял шапку, в зубы взял ее, Спустил штаны, прилег на лавку — И засвистело батожье!.. Конь вышел… Черною стеною Стояла ночь. Но, как всегда, Вдали над фряжскою страною Горела низкая звезда, И на кремлевской огороже Стрельцы кричали каждый час: «Рабы твоя помилуй, боже! Спаси, святый Никола, нас!» 11
Когда ж стена, совсем готова, Обстала всю Москву окрест — Царь повелел державным словом Коню опять явиться в Кремль. Сидел в палате царь Феодор, Жужжали мухи. Пахла гарь. «Долгонько ставил стенку, лодырь! — Сердито молвил государь. — И дорогонько! Помни, друже: Христьянству пышность не нужна. И подешевле и похуже — А всё стояла б, всё — стена! Конечно, много ль смыслит плотник? Мужик — и вся тут недолга! И всё ж ты богу был работник И государю был слуга. Чай, у тебя с одежёй тонко? Вот тут шубенка да парча. Хоть и хорьковая шубенка, Да с моего зато плеча! Совсем хорошая одежа, Один рукав побила моль… Ну, поцелуй мне ручку. Что же Молчишь ты? Недоволен, что ль?» — «Доволен, — Конь ответил грубо, — Хорек зело вонючий зверь!» Тут царь, запахивая шубу, Присел и шибко юркнул в дверь. 12
И запил Конь. Сперва «Под пушкой», Потом в «Царевом кабаке» Валялся с медною полушкой, Зажатой в потном кулаке. Топя тоску в вине зеленом, «Вся жизнь, — решил он, — прах и тлен!» Простоволосая гулёна Не слазила с его колен. Он стал вожак кабацкой швали, Был во хмелю непобедим, Его пропойцы дядей звали И купно пьянствовали с ним. Когда, о стол ладонью треснув Так, что на нем виднелся знак, Конь запевал срамную песню,— Орал ту песню весь кабак! Ему проныра-целовальник Не поспевал винцо нести: «Гуляй, начальник! Пей, начальник! Шуми да денежки плати!» Конь сыпал медью, не считая: «Еще! За всё в ответе я!» И пенным зельем налитая, Ходила кругом сулея. Народ, сивухой обожженный, Буянил, и издалека Пропоиц матери и жены Глядели в окна кабака. У каждой муж пьет больно много! Как раз бы мера! Вот как раз! Но на дверях белеет строго Царем подписанный указ. И говорится в том указе, Что, дескать, мать или жена Звать питуха ни в коем разе Из заведенья не вольна. И докучать не смеет тоже Пьянчужке-мужу женка та, Доколе он сидит в одеже И не пропился до креста. Под вечер Федька из кружала, Шатаясь, вышел по нужде. Жена просила и дрожала: «Пойдем, соколик! Быть беде!» Но Конь ударил шапку о пол, Рванул рубаху на груди: «Я только пуговицы пропил От царской шубы! Погоди!» Опять в кабацком смраде кислом, Где пировала голытьба, Дым поднимался коромыслом И всё разгульней шла гульба, А жены в низкое оконце Глядели на слепой огонь… И вновь перед восходом солнца На воздух вышел Федька Конь. Кафтан его висел, распорот, Была разбита голова. «Жена! Уже я пропил ворот! Еще остались рукава!» На третье утро с Федькой рядом Уселся некий хлюст. Его Прозвали Кузькой Драным Задом. Тот Кузька не пил ничего, А всё пытал хмельного Федьку, Как тот разжился: «Федька! Ну, Чего таишься? Слышь! Ответь-ка! Небось набил себе мошну? Небось добра полны палаты? Жена в алмазах! Не как встарь! Небось и серебра и злата Тебе отсыпал государь? Чай, одарил немецким платьем?» Тут Конь, молчавший до поры, Сказал: «От каменного бати Дождись железной просфоры!» А Кузька побледнел немножко, К окну скорехонько шагнул, Быстрехонько открыл окошко И тонко крикнул: «Караул!» Потом, чтоб Федька не ударил, К стрельцам за спины стал в углу И произнес: «На государя Сей тать сказал сейчас хулу!» И дело Федькино умело Повел приказный стрикулист. Сам Годунов читал то дело И записал на первый лист: «Пустить на вольную дорогу Такого вора — не пустяк, Понеже знает больно много Сей вор о наших крепостях. На смуту нынешнюю глядя, Терпеть буянство не с руки: Сослать его, смиренья ради, На покаянье в Соловки!» 13
Зосима — муж-вероучитель, Видавший бесы наяву, Построил честную обитель На одиноком острову. Невелика там братья, ибо Уставом строг тот божий дом, Монахи ловят в сети рыбу, Живя молитвой и трудом. Чтоб лучше храм украсить божий, Разбив подворья там и тут, Пенькою, солью, лесом, кожей В миру торговлишку ведут. Нырки летят на этот остров, Крылами солнце заслоня… В обитель ту на строгий постриг Москва отправила Коня. Дабы греховное веселье Не приходило в ум ему, Посажен Федька был не в келью, А в монастырскую тюрьму. Там вместо ложа — гроб короткий И густо переплетено Тройною ржавою решеткой Слепое узкое окно. Наутро ключник брат Паисий, С рассвета трезвый не вполне, В тюрьму просунув носик лисий, Спросил, что видел Конь во сне. И тот ответил: «В этой яме Без края длится ночь моя! Мне снилось нынче, что с друзьями До света в кости дулся я!» Отец Паисий взял подсвечник, И, плюнув, дверь захлопнул он: «Сиди в тюрьме, великий грешник! Твой сон — богопротивный сон». Монах не без душка хмельного Назавтра вновь пришел в тюрьму, И у Коня спросил он снова, Что нынче виделось ему. И Конь ответил: «Инок честный! Силен, должно быть, сатана. Мне снился ныне сон прелестный, Я похудел с такого сна: Смущая грешника красами, Румянощека и кругла, Жена, обильна телесами, В сие узилище вошла». Паисий молвил: «Я утешен: Твоя душа еще во тьме, Но этот сон не так уж грешен! Ты исправляешься в тюрьме». Когда ж в окне опять явилось Его опухшее лицо, Конь произнес: «Мне нынче снилось, Что мы с тобою пьем винцо, Притом винцо из самых лучших!..» Тут из-за двери: «Милый брат! — Коню ответил пьяный ключник. — Твой этот сон почти уж свят! Да мы и все безгрешны, что ли? Не верь, дружище! Плюнь! Слова! Надень армяк, пойдем на волю, Поможешь мне колоть дрова!» И вышел Конь. Серело море. Тянулся низкий бережок. С залетной тучкой слабо споря, Его неяркий полдень жег. Летали чайки в тусклом свете, Вились далекие дымки, На берегу сушились сети, Рядком стояли челноки, Паисий голосом нетрезвым Хмельную песенку тянул. Конь пнул его тычком железным И в сеть рыбачью завернул, Чтоб честный ключник, малый рослый, Легко распутаться не мог, Подрясник скинул, сел на весла И в море оттолкнул челнок. 14
В Москве был голод этим летом, К зиме сожрали всех котят. Болтали, что перед рассветом Гробы по воздуху летят, Что вдруг откуда-то лисицы Понабежали в погреба, Что в эту ночь на Вражек Сивцев Падут три огненных столба. Недавно в Угличе Димитрий Средь бела дня зарезан был, Но от народа Шуйский хитрый Об этом деле правду скрыл, Сказав: «Зело прискорбный случай! На всё господня воля. Что ж Поделаешь, когда в падучей Наткнулось дитятко на нож?» Но всё же очевидцы были, И на базарах, с ихних слов, Сидельцы бабам говорили, Что промахнулся Годунов. И Годунову прямо в спину Шел слух, как ветер по траве, Что он убил попова сына, А Дмитрий прячется в Литве. И, взяв жезлы с орлом двуглавым, Надев значки на рукава, Вели ярыжек на облаву Людей гулящих пристава. С утра валило мокрым снегом, Шла ростепель. И у воды, В кустарнике, где заяц бегал, Остались частые следы. Снег оседал, глубок и тяжек, Глухой тропинкой к вечеру Брели стрельцы ловить бродяжек В густом Серебряном бору. Там, словно старая старушка, Укрывшись в древних сосен тень, Стояла ветхая избушка В платочке снежном набекрень. Она была полна народом, В ней шел негромкий разговор. Раздался стук — и задним ходом Сигнули в лес за вором вор. Стрельцы вошли, взломав окошко, Достали труту и кремня, Подули на руки немножко И быстро высекли огня. Всё было пусто. Скрылись гости. Но щи дымились в чашке — и Валялись брошенные кости У опрокинутой скамьи. Тараканье на бревнах старых Ускорило неспешный бег… Укрыт тряпьем, лежал на нарах В похмелье, мучась, человек. Он застонал и, спину гладя, Присел на лавку, гол и бос. К худым плечам свисали пряди Седых нечесаных волос. Его увидя в тусклом свете, «Ты кто?» — спросили пристава. И хриплый голос им ответил: «Иван, не помнящий родства!» 42. ПИРАМИДА
43. ОСЕННЯЯ ПЕСНЯ
44. БАБКА МАРИУЛА
45. «Когда-то в сердце молодом…»
46. НОЧЬ В УБЕЖИЩЕ
Поделиться с друзьями: