В больной груди носил он много, многоСтрадания, — но было ли оноВ нем глубоко и величаво строго,Или в себя неверия полно —Осталось тайной. Знаем мы одно,Что никогда ни делом, даже словомДля нас оно не высказалось новым…Вопросам, нас волнующим, и он,Холодности цинизма не питая,Сочувствовал. Но, видимо страдая,Не он научен, удручен.Ему, быть может, современный стонПередавал неведомые звукиБезвременной, но столь же тяжкой муки.Хотел ли он страдать, как сатана,Один и горд — иль слишком неуверенВ себе он был, — таинственно темнаЕго судьба; но нас, как письмена,К себе он влек, к которым ключ потерян,Которых смысл стремимся разгадатьМы с жадною надеждой — много знать.А мало ль их, пергаментов гнилых,Разгадано без пользы? Что за дело!Пусть ложный след обманывал двоих,Но третий вновь за ним стремится смело…Таков удел, и в нем затаеноВсеобщей жизни вечное зерно.И он, как все, он шел дорогой той,Обманчивой, но странно-неизбежной.С иронией ли гордою и злой,С надеждой ль, волнующей мятежно,Но ей он шел; в груди его больнойЖила одна, нам общая тревога…Страдания таилось много, много.И умер он — как многие из насУмрут, конечно, — твердо и пристойно;И тень его в глубокой ночи часЖивых будить не ходит беспокойно.И над его могилою цветут,Как над иной, дары благой природы;И соловьи там весело поютВ час вечера, когда стемнеют водыИ яворы старинные заснут,Качаяся под лунными лучамиВ забвении зелеными глазами.
<1844>
Воззвание
Восстань, о боже! — не для них,Рабов греха, жрецов кумира,Но для отпадших и больных,Томимых жаждой чад твоих, —Восстань, восстань, спаситель мира!Искать тебя пошли ониПутем страдания и жажды…Как ты (лима савахвани)Они взывали не однажды,И так же видели ониТвой дом, наполненный купцами,И гордо встали — и одниВооружилися бичами…
(Январь 1844)
Две судьбы
Лежала общая на нихПечать проклятья иль избранья,И одинаковый у нихВ груди таился червь страданья.Хранить в несбыточные дниНадежду гордую до гробаС рожденья их осужденыОни равно, казалось, оба.Но шутка ль рока то была —Не остроумная нимало, —Как он, горда, больна и зла,Она его не понимала.Они расстались… Умер он,До смерти мученик недуга,И где-то там, под небом юга,Под сенью гор похоронен.А ей послал, как он предрек,Скупой на всё, дающий вволю,Чего не просят, мудрый рокБлагополучнейшую долю:Своя семья, известный кругСвоих, которые игралипо грошу в преферанс, супруг,Всю жизнь не ведавший печали,Романов враг, халата друг, —Ей жизни цветами украшали.А всё казалось, что поройЕй было душно, было жарко,Что на щеках горел так яркоРумянец грешный и больной,Что жаждой прежних, странных сновБолезненно сияли очи,Что не одной бессонной ночиВы б доискались в ней следов.
(Август 1844)
Зимний вечер
Душный вечер, зимний вечер;Всё окно заволокло,Нагорели тускло свечи —Не темно и не светло…Брось «Дебаты», ради бога!Брось заморское!.. ДавноВ «Москвитятине» премногоО Содоме решено.Слушай лучше… Тоном вышеТянет песню самовар,И мороз трещит по крыше —Оба, право, божий дар, —В зимний вечер, в душный вечер…Да и вечер нужен нам,Чтоб без мысли и без речиВерный счет вести часам.
(1844)
Прости
I only know-we loved in vain-
I only feel-farewell, farewell!
Byron
Прости!.. Покорен воле рока,Без глупых жалоб и упрека,Я говорю тебе: прости!К чему упрек? Я верю твердо,Что в нас равно страданье гордо,Что нам одним путем идти.Мы не пойдем рука с рукою,Но память прошлого с собоюНести равно осуждены.Мы в жизнь, обоим нам пустую,Уносим веру роковуюВ одни несбыточные сны.И пусть душа твоя нималоВ былые дни не понималаДуши моей, любви моей…Ее блаженства и мученьяПрошли навек без разделеньяИ без возврата… Что мне в ней?Пускай за то, что мы свободны,Что горды мы, что странно сходны,Не суждено сойтиться нам;Но все, что мучит и тревожит,Что грудь сосет и сердце гложет,Мы разделили пополам.И нам обоим нет спасенья!..Тебя не выкупят моленья,Тебе молитва не дана:В ней небо слышит без участья,Мечты несбыточного сна…
(Сентябрь 1844)
Молитва («О боже, о боже хоть луч благодати твоей…»)
О боже, о боже хоть луч благодати твоей,Хоть искрой любви освети мою душу больную;Как в бездне заглохшей, на дне все волнуется в ней,Остатки мучительных, жадных, палящих страстей…Отец, я безумно, я страшно, я смертно тоскую.Не вся еще жизнь истощилась в бесплодной борьбе:Последние силы бунтуют, не зная покою,И рвутся из мрака тюрьмы разрешиться в тебе!О, внемли же их стону, спаситель! внемли их мольбе,Зане я истерзан их страшной, их смертной тоскою.
(1844)
Отрывок из сказаний об одной темной жизни
1
С пирмонтских вод приехал он,Все так же бледный и больной,Все так же тяжко удрученИпохондрической тоской…И, добр по-прежнему со мной,Он только руку мне пожалНа мой вопрос, что было с ним,Скитальцем по краям чужим?Но ничего не отвечал…Его молчанье было мнеНе новость… Он, по старине,Рассказов страшно не любилИ очень мало говорил…Зато рассказывал я самЕму подробно обо всех,Кого он знал; к моим словамОн был внимателен — и грехСказать, чтоб Юрий забывал,Кого он в старину знавал…Когда ж напомнил я емуПро Ольгу… к прошлому всемуПечально-холоден, зевнулМой Юрий и рукой махнул…
2
Бывало, часто говорилОн мне, что от природы былОн эгоистом сотворен,Что в этом виноват не он,Что если нет в душе любвиИ веры нет, то не зовиНапрасно их, — спасен лишь тот,Кто сам спасенья с верой ждет, —Что неотступно он их звал,Что, мучась жаждою больной,Все ждал их, ждал — и ждать устал…И, разбирая предо мнойСвои мечты, свои дела,Он мне доказывал, что в нихНе только искры чувств святых,Но даже не было и зла.Он говорил, что для другихВ преданьях прошлого — залогЛюбви и веры, — а емуПреданий детства не дал бог;Что, веря одному уму,Привык он чувство рассекатьАнатомическим ножомИ с тайным ужасом читатьЛишь эгоизм, сокрытый в нем,И знать, что в чувство ни в одноЕму поверить не дано.
3
Одну привязанность я зналЗа Юрием… Не вспоминалО пей он после никогда;Но знаю я, что ни года,Ни даже воля — истребитьЕе печального следаНе в силах были: позабытьНе мог он ни добра, ни зла;И та привязанность былаТак глубока и так странна,Что любопытна, может быть,И вам покажется она…Не думайте, чтоб мог любитьОн женщину, хотя в любовь,Бывало, веровал вполне,Хоть в нем кипела тоже кровь…Но не способен был вдвойнеИ в те лета влюбиться он:Он был и ветрен, и умен.Зато в душе иную страстьНосил он…
4
Его я знал… Лицо егоВас поразить бы не могло;Одно высокое челоНосило резкую печатьВысоких дум… Но угадатьВам было б нечего на нем…Да взгляд его сиял огнем…Как бездна темен и глубок,Тот взгляд одно лишь выражал —Высокий помысл и упрек…На нем так ясно почивалСудьбы таинственный призыв…К чему — бог весть! Не совершивИз дум любимых ни одной,В деревне, при смерти больной,Он смерти верить не хотел —И умер… И его уделМогилой темною сокрыт…Но цвет больной его ланитДавно пророчил для негоЧахотку — больше ничего
5
Его я знал, — и никого,И никогда не уважалЯ так глубоко, хоть егоПочти по виду только знал,Иль знал, как все, не больше… ОнКо всем был холоден равноИ неприступно затаенОт всех родных и чуждых; ноТа затаенность не моглаВас оттолкнуть, — она влеклаК себе невольно. Но о немДовольно… К делу перейдем.
6
Одно я знаю: Юрий мойБыл горд до странности смешной;Ко многим — к тем, кто выше былЕго породой, или слылАристократом (но у нас,Скажите, где же высший класс?) —Не слишком ездить он любил…Но к князю часто он езжалИ свой холодный, резкий тонС ним в разговоре оставлял…Хоть с Юрием, быть может, онБыл даже вдвое холодней,Чем с прочими, — в любви своейБыл Юрий мой неизменимИ, вечно горд, в сношеньях с нимБыл слаб и странен, как дитя…Да он любил его, хотяНа сердца искренний приветВстречал один сухой ответ…