Чтение онлайн

перекрестка и, собравшись с духом, сказал:

– Приходите завтра между тремя и четырьмя, мне нужно с

вами переговорить по одному важному делу.

При прощании она в сумраке слабого фонарного света

посмотрела на него долгим, задумчивым взглядом и сказала:

– Прежде я не была суеверной и не верила в судьбу, а

теперь... теперь верю...

166

Она сжала его руку и, быстро повернувшись, пошла по

пустынному тротуару ночной улицы.

Он долго видел ее тонкую, элегантную фигуру, потом,

вздохнув, пошел к дому, оглянулся у подъезда, не вернулась ли

она и быстро скользнул на лестницу.

А когда засыпал, то перед глазами вставала она в своем

весеннем костюме, и он с бьющимся сердцем снова и снова

вызывал в воображении ее тонкую фигуру в свете фонаря, ее

последний взгляд и торопливое пожатие руки...

VI

В три часа она пришла.

Андрей Андреич решил ей коротко сказать только о том, что

он возвращает ей обстановку. И при этом дать понять, что ему

нужно уходить по делу, чтобы не оставаться с ней долго и не

стать опять на линию сближения.

Но ему все-таки хотелось дать почувствовать, что если он

возвращает, то это является только результатом его личной

порядочности, что законы все на его стороне. И другой бы на его

месте ни за что не отдал, и сделать с ним было бы ничего

нельзя. Даже опасно поднимать этот вопрос, ввиду того, что это

имущество принадлежало эмигранту. А она, вероятно, по своему

неведению, думает, что он обязан отдать и потому отдает ей.

Поэтому он все-таки сначала нарисует ей фон, ту ситуацию,

при которой он возвращает, а потом корректно и сухо скажет,

что она может брать обстановку когда угодно.

Его только возмущало отношение Василия Никифоровича,–

главное, тон его письма, в котором он просил об этом, как о

какой-то ничтожной приятельской услуге.

Эти господа все-таки великолепно умеют устраиваться: когда

было опасно, он улепетнул, а теперь, когда мы тут наладили и

своим горбом создали приличную жизнь, он присылает сюда

разведенную жену, чтобы спихнуть ее с рук и не давать на

содержание.

Что ж, у него правильный расчет, он знает, что отправляет к

своему брату интеллигенту, которому будет стыдно и неловко не

поддержать человека, а тем более женщину, у которой нет ни

близких, ни родных. Это бы я тоже так-то женился, разводился,

а потом бы посылал к приятелям,– делайте, мол, что хотите,

хоть женитесь, хоть просто так содержите. Дураков много.

167

Конечно, она – несчастная женщина. Что она должна

чувствовать, когда очутилась здесь в чужом городе безо всего? И

неужели она его любит?

Вера Сергеевна вошла совершенно неожиданно, так как он

не слыхал ее звонка.

– Кто же вам открыл? – спросил он удивленно.

– Ваша соседка...

– А... присядьте, пожалуйста, очень рад, очень рад,– говорил

Андрей Андреич и сам чувствовал, что совсем неуместно и

нелепо это «очень рад» после тех отношений, какие у них были.

Он указал ей кресло у письменного стола, а сам сел по

другую сторону, как садится адвокат, когда принимает

пришедшего к нему по делу клиента.

И то, что он сидел по одну сторону стола, а она по другую,

делало их разговор как бы строго официальным.

Молодая женщина даже удивленно приподняла брови. Он

заметил это, покраснел, но пересилил себя и сказал

официальным тоном:

– Я прочел письмо Василия Никифоровича...

Андрей Андреич взял в руки карандаш и, подняв кожу на

лбу, продолжал:

– Я должен вам сказать,– продолжал он тем же тоном, решив

сначала нарисовать фон,– должен вам сказать, что здешнее

законодательство таково, что... если становиться на

официальную, законную точку зрения, то обстановка... не может

быть возвращена...

Молодая женщина подняла на него глаза, и он видел, как

вслед за выразившимся на ее лице глубочайшим удивлением,

щеки побледнели, точно она увидела перед собой совсем

другого человека, чем ожидала.

Но он не смутился, потому что знал, что отдаст обстановку, а

если она временно подумает о нем дурно, то тем больше будет

приятное разочарование у нее потом.

– Теперь есть декрет, который определенно говорит, что

лицо, не предъявившее право на свои вещи в течение шести

месяцев со дня обнародования декрета, лишается этого права.

– Зачем вы говорите мне это? – сказала, еще более

побледнев, молодая женщина и поднялась со стула.

Теперь было самым подходящим моментом сказать ей, чтобы

она не беспокоилась, так как он только рисует фон, на котором

им приходится действовать. Но ему хотелось еще упомянуть про

168

Василия Никифоровича, про его бесцеремонное, небрежное

письмо. И он стал говорить о том, что у него всегда было

подозрительное отношение к этому субъекту.

Вера Сергеевна, уже стоя у стола, лихорадочно, нервно

натягивала перчатки, а он, боясь, что она не дослушает, торопясь

и чувствуя, что у него выходит совсем не то и он точно летит в

пропасть и не может остановиться, стал говорить крикливым

голосом:

– Странно рассуждают эти господа, они там отсиделись в

самый опасный момент и, наверное, презрительно фыркают на

нас, как на перебежчиков... А потом... когда мы... тут с

величайшими усилиями создали всё... вы, то есть он, приезжаете

сюда на готовое и вам отдавай все. То у него одна была жена, а

теперь вы говорите, что вы его... жена... а там приедет еще

жена...

Все это вырвалось у него совершенно вопреки сознанию и