Чтение онлайн

полной остановки родили в нем тяжесть, ту тяжесть духа, когда

человек говорит себе: «Не стоит, все равно уж...», или: «Такими

мыслями хорошо жить в молодости,– а не перед концом». И

правда, не было прежней упругости воли, жажды движения.

XII

В дверь постучали. Женский голос сказал, что пора ехать.

Алексей Николаевич стал одеваться. Ему было жаль, что он

уедет, не увидев тех двух милых девушек в валенках.

Но когда он вышел в коридор, он увидел Шуру. Она стояла в

длинном тулупе, подпоясанном веревкой. Тулуп был мужской и

доходил до самого пола. А воротник был поднят и подвязан

платочком, как у ямщиков.

– Вы что? – спросил, почему-то обрадовавшись, Волохов.

– Да везти вас,– ответила девушка, улыбнувшись ему, как

своему.

204

– Ну, что вы... А разве у вас нет мужчин?

– Ребята наши очень устали,– сказала Шура,– а потом им

завтра надо уезжать рано.

На дворе под липами виднелся силуэт лошади и саней.

Около саней стояла Катя и, держа лошадь, дожидалась, когда

выйдут садиться.

Метель утихла. Небо расчистилось и сияло и искрилось

сквозь вершины деревьев бесчисленными звездами.

И в этом раннем выезде, когда все спит и только

торжественно горят в небе звезды, было что-то праздничное, что

он чувствовал, бывало, в детстве, в рождественскую морозную

ночь, выходя на подъезд садиться в сани и ехать в церковь, когда

и земля в снегу и небо со звездами, казалось, жили вместе с ним

тем чувством, какое было в нем.

– Когда же вы успеете выспаться? – спросил Алексей

Николаевич.

– А мы уже выспались,– ответила Шура,– мы ведь всегда

встаем в шесть.

И Алексей Николаевич вспомнил забытое удовольствие

вставать зимой рано, с огнем садиться за книги, за ноты и

чувствовать, как каждый день жизни дает ему все новые и новые

прибавления.

Теперь же он часто не мог без содрогания подумать о том,

как встают трамвайные кондуктора в пять часов и едут по

морозу, когда весь город еще спит, покрытый сизой дымкой инея

и морозного тумана.

– Что же вы делаете так рано?

– Как что? – живо сказала Шура.– Дела очень много: утром

делаем что-нибудь для себя – я учу языки. Катя занимается

музыкой. А потом уроки, комсомол, читальня, кооператив. Ведь

мы даже по воскресеньям заняты.

Лошадь, бежавшая шибкой рысью, очевидно, пропустила

поворот, попала с разбега в глубокий снег и пошла было

целиной, но скоро, завязнув, остановилась.

– Вот тебе раз! – сказала Шура.– Придется искать дорогу.

Крикнув Волохову, который хотел было вылезать: «Сидите,

сидите, тут глубоко, а вы в калошах», и, увязая то одной, то

другой ногой, она пошла искать дорогу.

Катя тоже вылезла и, сказавши: «Еще радость...», стала что-

то привязывать около оглобли, сняв с рук варежки и взяв их в

зубы.

205

Волохов остался сидеть в санях.

Он сидел и думал об этих девушках, которые не стыдятся

ходить в валенках, везут ночью его, мужчину, на станцию, ищут

дорогу, поправляют порвавшуюся сбрую. А потом приедут

обратно со свежими, холодными щеками и еще до рассвета

примутся, как ни в чем не бывало, за свою работу. Так же, как

он, двадцать и тридцать лет назад.

Неужели их глаза видят тот самый мир, который видели его

глаза в юности? И неужели тот прекрасный мир и теперь во всей

вечной свежести и неизменности стоит перед глазами, но он не

видит его, а видит только тусклые огоньки, наводящие уныние и

смертную тоску?

Он почему-то вспомнил про те звезды, на которые он

смотрел лет тридцать тому назад. Стал искать их. И сразу

нашел...

Они так же, как и тридцать лет назад, были на своем месте,

на знакомом ему расстоянии друг от друга, и так же свежо и

ярко, как и тогда, горели от крепкого мороза.

Ему вдруг пришла жестокая ироническая мысль.

«Жизнь народа, живущего относительной правдой,

продолжает свое движение, а человек, живущий абсолютной

правдой, остановился и умер при жизни».

Он старался сберечь свою душу от их неправды,– не работал

для них,– и душа его умерла. И теперь ему никакая правда уже

не нужна.

Это было нелогично, но жизненно верно...

И уже стоя на платформе в ожидании поезда, он смотрел, как

удаляются сани с двумя девушками, слушал веселый голосок

Шуры и грустный – Кати, кричавших ему прощальный привет, и

почему-то представил себе, что, когда он вернется домой и

примется за свою обычную жизнь с вставанием в десять и

одиннадцать часов,– здесь, в этих пустынных, занесенных

снегом пространствах, задолго до рассвета зажгутся огоньки, и

эти молодые девушки и им подобные с бодрой энергией

молодости будут делать какое-то свое и общее дело.

Так в трехстах верстах от Москвы... Так в пятистах...

Так и в тысяче...

206

Неподходящий человек

Около волостного совета никогда еще не было столько

народа, сколько собралось в этот раз.

Мужики сидели на траве около крыльца, собирались кучками

и возбужденно говорили.

– Что, еще не приходил?

– Не видать.

Из переулка показались два человека, которые шли по

направлению к совету.

– Вот он!

Все, сразу замолчав, повернули головы к подходившим.

– Нет, это не он,– сказал кто-то,– это наши московские

ребята, вчерась приехали.