Чтение онлайн

Но поскольку на судне не было иного направляющего, кроме меня, и я не брал на себя труд кем-ни будь управлять, то и предоставил эту возможность капитану, пока он сам не потерял голову год спустя. И не потому, что попал в чьи-то руки или я открыв глаза, а потому, что в конце концов имел мужество раскаяться.

Мы находились в Атлантике на широте Бермудских островов, когда пришло важное сообщение Его принес наш собрат, бежавший с Ямайки и вот, уже пять месяцев болтавшийся в море, на одних только веслах, питаясь рыбой, которую ему удавалось выловить. У него на борту было превосходное себиче [27] ; по ночам он крепко спал, лежа на спине и открыв рот, чтобы с рассветом туда попала роса.

Мы заметили его слева по борту однажды утром. И капитан, наведя на него подзорную трубу, скомандовал:

— Подберите-ка этого бездельника. Даю голову на отсечение — он нашего поля ягодка, иначе зачем бы ему тут мотаться. Ну, живо!

— Похоже, — согласились остальные.

И правда, тип этот оказался нашим собратом, в молодые годы он был буканьером [28] . От него-то мы и узнали важную новость: испанский галеон, груженный золотом, возвращается из рудников Потоси в Боливии. Он вынужден был бросить якорь в Сантьяго-де-Куба, чтобы отремонтировать руль, но сейчас уже наверняка держит курс к этим широтам.

— Как же ты про это узнал на Ямайке? — удивился капитан.

— По радио, — ответил экс-буканьер.

Оторви Голову взглянул на меня, потом на матросов и, боясь, как бы его не сочли невеждой, погладил усы и сказал:

— Ну, хорошо. Возьмем его на абордаж.

Оттого, что пришлось еще пятнадцать дней кружить на одном месте, нас укачало. Но зато мы обошлись без единого выстрела. У меня бывают такие дни в море, когда я не настроен заниматься перестрелкой. Едва с испанского судна увидели флаг «Двух клыков», сразу же спустили свой, показав тем самым, что сдаются в плен.

Капитан Оторви Голову, опершись левой рукой об эфес шпаги, которая была — если ее поставить прямо — выше него, а потому приходилось все время следить, как бы она не соскользнула вниз и не впилась ему в ягодицы, распорядился:

— Позвать сюда капитана вражеского судна.

— Приказывайте, — смиренно ответил человек с голубыми глазами. — Я готов повиноваться.

— Советую перенести золото с вашего судна в трюм моего, если не хотите, чтобы я всех вас спалил или отправил на дно к рыбам.

Человек с голубыми глазами явно не понимал, о чем идет речь, и капитан Оторви Голову, заметив это, тихонько спросил у меня:

— Разве я говорю не на чистом испанском языке?

— На чистейшем.

— Тогда на каком же языке говоришь ты, свинячье рыло? — закричал он человеку с голубыми глазами.

— Видите ли, — ответил тот, — мне показалось, что вы упомянули о золоте.

— О золоте, о золоте самой высокой пробы! взревел наш капитан.

— Но, сеньор, на борту моего судна в этот раз нет никакого золота, мы везем птичий помет, чтобы удобрить им земли Канарских островов.

— Разнесу в щепки! — взорвался капитан и бросил на меня быстрый взгляд, словно желая заручиться моей поддержкой. — Убью!

— Клянусь богом, у нас нет никакого драгоценного металла, адмирал.

— Проклятие! — крикнул Оторви Голову и одним махом перепрыгнул на борт захваченного судна.

Через минуту там, внизу, в трюме, заваленном горами удобрения, капитан Оторви Голову плакал, как ребенок, от злости, сжимая пригоршни помета.

— Подложить мне такую пакость! Убью!

Я же говорил, то была жестокая, кровавая эпоха. Но открыть глаза — значило бы увидеть потолок камеры, и я предпочел стать свидетелем зверской расправы. Весь экипаж захваченного судна был перебит пиратами. Уцелел только один человек, тот самый, кого Оторви Голову считал главным виновником случившегося. Это был наш собрат, которому удавалось скрываться до той поры, пока капитан собственной персоной не явился изрубить его на куски шпагой.

— Больше тебе никогда не придется лакомиться себиче!

И тут мне вздумалось открыть глаза. Я открыл их только на мгновение, и экс-буканьер исчез, спасенный от гнева капитана. Оторви Голову удивленно посмотрел на меня.

— Что за чертовщина! Ведь он только что был здесь!

— Хватит глупостей, — сказал я. — Много чужой крови ты пролил. — И отправился спать.

И в самом деле, верноподданные капитана уничтожили в этом побоище более тысячи двухсот человек. Вот тогда-то и случилось нечто такое, чего никак не мог предвидеть наш капитан, да и я, пожалуй, тоже. Пролитая кровь, соскользнув в море, со всех сторон окружила «Два клыка»: слева по борту, справа, с кормы и с носа. Спустилась ночь, окутав судно, покачивая его на легких волнах. И хотя Оторви Голову приказал поднять паруса, красное кольцо неотступно окружало нас: впереди ясно виднелась граница между краснотой и зеленоватой голубизной, которую мы тщетно пытались преодолеть.

Капитан стал нервничать.

— Проклятие! — снова воскликнул он, обращаясь ко мне, но продолжая смотреть на кольцо. Лицо капитана покрывала смертельная бледность, которая почти совсем сглаживала шрам, пересекавший щеку. Наконец он едва слышно спросил:

— Может, ты это нарочно сделал?

— Я тут ни при чем. Ты сам вынес себе приговор.

По правде сказать, я был слишком жесток к нему.

Он бросил на меня тоскливый взгляд и опять склонился над бортом, не в силах отвести глаз от кровавого кольца. Потом снова обернулся ко мне:

— Ты думаешь, оно теперь не отстанет?

— Все зависит от того, за что была пролита кровь, — ответил я. — Если за свободу, то отстанет, а если из-за золота или удобрения, что в конечном счете одно и то же, нам от него не отделаться никогда.

Пожалуй, это были последние слова, сказанные мною капитану. Пять дней и ночей стоял он на вахте, а на шестой день повесился. Когда его мертвое тело спускали вниз, не знаю, было ли мне его жаль или хотелось смеяться. Но какое это имеет значение, если капитана Оторви Голову не существовало на свете? Он и сам не страдал, и никого не заставил страдать.

Мы бросили труп в море; кровавое кольцо остановилось и, последовав за ним, покинуло наконец наше судно.

Потом я попал в другие века и водил дружбу со множеством хороших, смелых людей.

Как-то раз мы ловили рыбу на превосходной шхуне, принадлежавшей мне, от которой еще пахло свежей краской, когда мимо нас пролетел «Куатро вьентос». Это были Барберан и Кольяр [29] , направлявшиеся из Испании в Камагуэй. Я, конечно, немного удивился такому неожиданному сюрпризу, поскольку никак не рассчитывал их увидеть, хотя мне тут же пришло в голову, что настает великая эпоха, когда на смену паруснику должен прийти самолет.

Но я очень люблю море и поэтому поторопился взять от него все возможное. Я надумал продать шхуну. Она была превосходная, и я не продешевил. Мне заплатили за нее три миллиона. На эти деньги я собирался объехать весь мир на каком-нибудь роскошном судне, которым мне не надо было бы управлять и где я мог бы быть самым обычным туристом.

На нем-то я и совершил путешествие в Ленинград. Мне давно хотелось пройтись по паркам Петродворца, посмотреть на фонтаны, проплыть по Неве, а заодно взглянуть на крейсер «Аврора». И вот тут произошло чудо, если не считать Барберана и Кольяра.