Чтение онлайн

Неожиданно разразилась буря, тогда как я настроился на мирный лад, уверенный, что море будет спокойным, а небо безоблачным. Разве только добрая стая летучих рыб станет преследовать нас во время путешествия, и то потому, что они прекрасно летают, а может, потому, что мне так нравится. И вдруг внезапная буря заставила меня задуматься. Она никак не входила в мои планы.

«Это ненадолго, — решил я. — Раз буря не входит в мои расчеты, значит, нечего ее и бояться». И я отправился в просторную каюту, улегся на спину и принялся читать книгу рассказов Анхеля Аранго [30] «Куда идут сефаломы».

Чтение мое прервал отчаянный звон колокола, и резкий толчок свалил меня на пол.

— Вот дьявол! — закричал я, но тут в дверях показалось бледное лицо одного из офицеров.

— Сначала женщины и дети, — распорядился он.

— Стоит ли рассказывать эту печальную историю?

Скажу только, что судно затонуло, а я спасся, ухватившись за какую-то доску. Крепко держась за нее руками, я отчаянно сражался с волнами и страшным ветром, пока вдруг не сообразил, что могу приказать себе.

— Открой глаза! — в бешенстве закричал я.

И, разумеется, снова очутился в камере. Не хватало воздуха, я задыхался.

На сей раз я не чувствовал себя счастливым в заточении. Мне показалось, будто несчастье произошло не во сне, а наяву. И когда по решетке застучала железная кувалда, возвещающая об ужине, я, сам не зная почему, сказал стражнику, беря у него миску с едой:

— Имейте в виду, греческое судно «Фермопилы» окончило плавание при входе в Финский залив.

Не помню, посмотрел он на меня тогда или нет, но настоящее чудо случилось на следующий день, когда вместе с завтраком стражник принес мне утренний выпуск газеты и в глазах его светилось искреннее изумление. Я прочел заголовок: «Бедствие! Греческое судно „Фермопилы“ потерпело крушение при входе в Финский залив».

Вот так. Что же мне теперь делать? Идет шестой месяц. Открыть глаза или закрыть?..

1968.

Конечно, так оно и есть, все происходит потому, что я постоянно разжигаю живое воображение этого семилетнего парнишки.

Отсюда и пошло.

Например, разглядываем мы с ним, со стороны крепости Ла-Чоррера, устье Альмендареса, и я возьми да и скажи, что хорошо бы река была вот этакой здоровенной змеей, и он сразу же увидел на каждом берегу устья по огромному змеиному глазу и обращенный к морю коварный подстерегающий взгляд.

А еще я постоянно рассказываю ему истории, которые он хотел бы услышать от старшего друга, невзирая на его высокий рост и суровый нрав.

Случается, желая рассмешить мальчика, я вставляю какое-нибудь запретное словечко, ну, уж не из самых плохих, а такое, что можно сказать, если ты не дурак и понимаешь, что не стоит принимать все это слишком всерьез.

Надо видеть, как мальчишка хохочет.

Все зубы, с щербинкой от выпавшего молочного, так и сверкают, и ясно, что он освободился от непосильной тяжести.

Во всяком случае, сам того не желая, я занял какое-то место в его воображении. И, видно, не малое, ведь стоит ему высунуть нос на улицу, как он принимается, озираясь по сторонам, искать меня.

Ладно уж, верно, так получилось, потому что мне всякое могло взбрести на ум — вдруг ни с того ни с сего говорю ему:

— Поехали завтра в Матансас?

Прежде всего я вижу, какое у него сделалось лицо. Ведь это очень далеко, а может, даже в чужих краях, куда ездят только взрослые, и то если уж очень нужно, если пришла телеграмма от родных или еще что случилось. Потом я понял — он вне себя от радости.

И тогда добавил, что самое главное — поезд, который идет от Касабланки, а до него мы поплывем в лодке через залив, и поезд к тому же электрический, без дыма, без пыхтящего паровоза, правда, со свистком — это уж так.

Конечно, то, что я обещаю детям, я выполняю, особенно когда имеешь дело с таким мальчиком — ведь он опустит голову, уставится в плитки пола и видит там все — и залив, и лодку, и Матансас, и поезд.

Итак, на следующий день я положил в пакет кусок мяса с двумя ломтями хлеба, один термос с молоком, другой с водой, добавил немного карамели, и мы отправились в путь на рассвете, чтобы занять в поезде места получше.

И тут выяснились два очень важных обстоятельства. Во-первых, я заметил, что мальчик не отрываясь смотрит в окно автобуса, как будто на свете нет ничего другого, кроме неба. Тогда я спросил его:

— Послушай, ты что, никогда не видел рассвета?

— Никогда, — ответил он.

И я понял — малыш впервые в жизни видит такое чудо, видит, как занимается день на земле.

Во-вторых, услыхав от меня название Касабланка [31] , он спросил, не там ли живет президент Соединенных Штатов, и глаза у него так и загорелись любопытством.

Я рассмеялся, конечно без всякой издевки, и объяснил, что тот «белый дом» совсем другой и находится он далеко от нас, даже в другой стране.

А по пути, когда вокруг раскинулись широкие зеленые луга, я позволил мальчику высунуться из окна, ветер ударил ему прямо в лицо, и он увидел, как поезд изогнулся на повороте, так что стал виден передний вагон.

И вот возвратились мы из путешествия, а через неделю, — не знаю уж, о чем они говорили там у себя дома, — его мать, улыбаясь, спрашивает меня, что я такое сотворил с ее сынишкой, он только и твердит, чуть не плача: «Никто меня здесь не любит так, как мой друг».

А я, — повторяю, — ничего и не домогался, это уж само собой получилось.

В общем, жизнь есть жизнь, и у каждого своя колея, по которой, хочешь не хочешь, надо идти. Но не всякий раз все выходит ладно.

И вот вам пример.

В последнее воскресенье, именно потому что было воскресенье, мальчика взяли домой. Вот я и подумал — они только и сделали, что сменили ему клетку: из одного дома — в другой. Тогда я спросил его, не прогуляться ли нам к морю.

И мы отправились.

Наша Двадцатая улица круто спускается вниз, почти под откос, и тут уж никак не стерпеть, так и подмывает ринуться бегом во всю прыть. Я представил себе это и отпустил малыша. Достаточно было разжать руку. Он сразу помчался со всех ног, кто знает, может, только затем, чтобы снова ощутить, как ветер бьет ему в лицо.

И он бежал, бежал без оглядки.

Конечно, увидев такое, невольно забеспокоишься: тротуар вот-вот кончится, а прямо наперерез идет оживленная улица. И начинаешь соображать: знает ли он? Поймет ли? Или в стремительном беге позабудет обо всем на свете? Я уже готов был крикнуть, хотя и не хотел этого, глядя, как он мчится, хлопая руками по ляжкам и, очевидно, воображая себя конем, которому сам же дает шпоры, а может, это растущие в кювете травы хлопают по колесам поезда.

Нет, я не крикнул. Ничего не случится, — мало ли что можно придумать. И потом, ему уже семь лет. Пускай бежит дальше, пускай, но…