Чтение онлайн

Я увидел большую, убранную на старинный лад гостиную, и там, против льющегося с террасы света, стояла девушка лет двадцати, с метелкой в руках. Я услышал ее сердитый упрек: «Бабушка, опять ты куда-то девалась. Искали тебя по всем улицам».

Женщина будто и не слыхала. Взгляд ее обежал стены гостиной, скользнул по старинному карандашному портрету лысого мужчины в галстуке и остановился на высоком потускневшем зеркале: оттуда, испещренное темными пятнами, глянуло на нее отражение женщины лет тридцати в сером с желтыми листьями платье.

Незнакомец умолк; шесть дочек Канора так и уставились на него. Мы, остальные, были, пожалуй, несколько ошарашены. Но даже те, что не хотели смотреть на рассказчика, не могли не вслушиваться в каждое его слово. Пришелец снова заговорил. Теперь он, хотя и сидел на стуле, казался выше ростом, а глаза у него из голубых стали черными.

Он сказал:

— Что такое страх? Страх делает людей никуда не годными. В любой здравой мысли таится хотя бы малая толика мужества.

Бывает, человек до седых волос дожил и все еще, как запуганный ребенок, от каждой несправедливости теряется, словно весь раздерган, разрушен тяжким тайным недугом. Что, непонятно? Ладно, тогда объясню.

Был у меня дядюшка по имени Флорентино, брат моего отца, алькальда. Служил он у нас тюремным надзирателем, сторожил арестантов, и хорошо, что служил, не то при своем горячем, буйном нраве натворил бы дел. Отец мой его любил и хотел, чтобы у дяди все было ладно.

Но вы только послушайте, что он выкинул. Знаете ли, дядюшка всегда толковал и переделывал законы на свой лад, особенно старался, когда видел, как все вокруг при этом пугаются.

А было это чуть ли не полсотни лет назад. Вот однажды Флорентино дошел своим умом, что тюремное заключение гораздо тяжелее, чем само преступление, и захотел облегчить беднягам их участь. Думаете, он стал им проповедовать, как священник, что приходит отпустить грехи, когда кто-нибудь умирает, или раздавать им сласти и благочестивые картинки, как дамы-благотворительницы? Ничуть не бывало, в этом дядя не видел ни на грош справедливости.

Он вот что сделал: на свой страх и риск каждую неделю выпускал узников на волю. Иначе говоря, могли вы сидеть в кино нашего городка и вдруг увидеть знакомое лицо. «Э, да это Меланио, — скажете вы, — видать, отсидел свое!» А тот ничего и не отсидел, просто пришла его очередь смотреть кино. Потом дядюшка Флорентино поджидал его у тюремных ворот, чтобы впустить обратно. Ну уж если фильм был хороший, арестант, вернувшись, всю ночь рассказывал его дядюшке, и оба развлекались вовсю, один по ту, другой по эту сторону решетки.

И так же, как Меланио, ходили в кино и Фанфарон, и Отмычка, и Торопыга, и Уноси Ноги, и каждый из арестантов. Дядюшка отпускал их по субботам, и никто его ни разу не подвел. А теперь хотите верьте, хотите нет, когда человеку доверяют, он становится если уж не совсем безгрешным, то все-таки получше. Но погодите, нет правил без исключения, и за решеткой тоже. Не всегда все сходило так гладко, нарвался как-то Флорентино на одного испанца.

Ясное дело, этого висельника ждала тюрьма построже, тут он задержался только до пересылки. Это, может, и смягчает его вину. Но обман есть обман, так всегда считал мой дядюшка Флорентино.

Так вот, когда пришел черед испанца, тот и не подумал идти в кино, а двинул к себе домой и стал уже собирать вещички, как вдруг заявился его отец. А отец, надо сказать, был скуп на слова, лишнего никогда не говорил, всегда знал одно — молчал да работал.

Смотрит он на своего сынка и спрашивает, почему это он здесь; тот отвечает, что простак Флорентино поверил ему и теперь уж он смоется, только его и видели. Ясное дело, отец сгреб его могучими ручищами — недаром он кузнецом был — и, протащив через весь городок, в девять часов вечера доставил к дядюшке Флорентино. «Получай, — говорит, — смыться хотел». А надо вам знать, что у Флорентино от любого обмана кровь закипала, и кулаки у него были здоровенные. Но поди ж ты, укротил свою ярость, как домашнего пса, спокойно так открыл дверь, впихнул притихшего испанца в камеру и сказал вдогонку: «Целый месяц теперь у меня в кино не пойдешь». Можете вы такое понять? Даже для того чтобы сдержать себя, надо сохранить в душе мужество. А без этого человек никогда не сможет спать в свое удовольствие.

Рассказчик замолчал. Прилетела муха и уселась на стекло над мертвым лицом Косме, но никто не обратил на нее внимания. Что-то странное, непостижимое пробивалось сквозь стойкий запах роз и лилий. И тут опять все насторожились, потому что незнакомец снова заговорил. И снова он весь преобразился, вот клянусь, теперь он казался еще старше и лоб у него был не белый, а словно обожженный солнцем и пересечен двумя морщинами.

— Я-то знаю, — сказал он, — умный спасется вовремя, а дурак умрет безвременно. Ну, теперь пошевелите мозгами: «Ана Мария» назывался одномачтовик с кормовой надстройкой. Ходили мы на нем по всем нашим водам, а чаще всего по Мексиканскому заливу, где на глубине полно тунца, где вода синяя-синяя и кругом не видно ни полоски земли.

Ночью, когда высыпают звезды, вы определяете курс, глядя на небо, а не на море. Все дело в том, чтобы уметь читать по звездам да еще найти самую нужную, Полярную, — светит она там, в высоте, одинокая, неяркая. Звезда эта протянет вам руку и выведет на верную дорогу, поможет вернуться на сушу. И потом, когда вы попадете домой, к жене, детям, друзьям, ко всем своим близким, благодарите этот бледный лучик. Она как мать, понимаете? Если разобраться, все мы обязаны ей жизнью. Но одни моряки знают цену и этой, и вообще всем звездам. Особенно когда только и умеешь, что тянуть сети, следить за направлением ветра, добиваться всего собственными руками. В общем, делать то, что известно не из книжек, не из школьного учения.

Вот такими были мы все, таким был и Хасинто, шкипер; он-то особенно любил и почитал звезды.

Теперь сами увидите, как сбился с толку Хасинто, и все из-за того типа, которого мы взяли на борт по пути. Дело было так: на острове Пинос он взмолился, чтобы мы прихватили его с собой; «Эль Пинеро» задерживался, а он хотел поскорее попасть в Гавану, хотя мы собирались идти не прямо, а через Колому. Хасинто согласился, и человек этот поднялся на борт вместе со своими книгами, — видно, в голове у него было побольше, чем у всех нас вместе взятых. Правду говоря, из-за этого Хасинто и принял его. Шкипер наш всегда хотел узнать, что только можно, о белом свете, а кроме того, сердце у него было доброе.

Итак, шли мы на всех парусах, пользуясь попутным ветром. Ход у нас, правда, был потише, чем у судна с мотором, да что из того, если наловили мы триста кинталов тунца и у каждого времени хоть отбавляй, чтобы выйти на палубу и поболтать о том о сем.

Вот как-то вечером, уже ближе к ночи, подошел тот человек и, глядя на небо, сказал:

— Видите вон ту звезду? Ведь она, может, уже давно не существует.

Хасинто посмотрел на звезду, потом на человека.

— Вы что, сбрендили? Или волна укачала? — спросил он.

Мы все так и покатились со смеху. Но человек не обиделся и продолжает так же спокойно:

— Знайте, свет проходит в мировом пространстве огромные расстояния, а от этой звезды до нас миллионы и миллионы километров.

Мы промолчали, потому как поняли, что все это дело ученое.

— Я хочу сказать: пока первый ее луч достиг земли, прошло много-много веков. А кто из людей проживет дольше века?

Хасинто швырнул сигарету в море, и я проследил взглядом за огоньком.

— Послушайте-ка, у каждого есть глаза, — сказал он, — и если я вижу, как звезда светит, значит, она существует.