Чтение онлайн

Здесь, наверху, только птицы и чувствовали себя вольготно, — знай себе летают. А остальным куда деваться — бездорожье да жизнь беспросветная.

Все это раньше здесь было. Я-то знаю, потому как давно на свете живу и никуда отсюда не уезжал, тут и родился. Я всегда говорил — из родных мест ни за что не уеду, и теперь вот пристроился здесь садовником. Куда денешься — работаю с грехом пополам.

Нет, силенки у меня еще есть, вон даже со школьниками воюю: обрывают розы, когда они еще как следует не распустились.

Ну да ладно, не о том я речь веду.

Главное, что никто из этих мальчишек и девчонок, пусть у них глаза и позорче моих, не видит того, что вижу я благодаря своей памяти.

Им неведомо, что я, если захочу, могу пройти сквозь стены, погасить электрические лампочки, стереть с лица земли скверик, клумбы — словом, все, чего тут прежде не было, и вернуть назад то, что было: светленький домик Эмилиано, тропинку, соседей, покойника и все, что с ним тут приключилось. А дело было так: забрел к нам какой-то человек да и свалился замертво — голод его свалил — у самых дверей дома куманька моего.

Долго, видать, пришлось ему скитаться в поисках работы: был тогда «мертвый сезон», и люди, отчаявшись, разбредались по белому свету. Ну, а потом, наверно, заблудился он в наших лесах и кружил по ним много дней и ночей, пока не вышел к дому Эмилиано, да у дверей его и помер, как подгадал. Даже имени своего назвать не успел.

Люди, понятно, сразу стали прикидывать, откуда он может быть родом: из Гуинии, из Фоменто или из Кондадо, только все попусту. Одно было ясно: сам этот человек с седой бородой ничего не расскажет, потому что не человек он уже, а мешок с костями.

Как известно, сперва покойнику закрывают глаза и потом извещают власти, это уж дело властей — приехать, распорядиться, расспросить, найти виноватого и все такое.

Так вот, если со второй частью все обошлось как надо, то с первой — закрыть покойнику глаза (казалось бы, чего проще!) — вышла незадача, да вдобавок все переругались.

Умершего перенесли на кровать, и он тихонечко лежал там, уставившись широко раскрытыми глазами в кровлю. То ли этот свет разглядывал, то ли уже тот. И тут один из соседей додумался:

— Что-то, верно, не успел он увидеть и теперь ищет. Не надо закрывать ему глаза, раз не хочет.

Может, где-нибудь в других краях и неважно, как хоронить покойника: с открытыми или с закрытыми глазами, только у нас так не принято. У нас покойникам всегда глаза закрывали.

— А что, если это его последняя воля? Сказать-то он ничего не успел, — настаивал тот же сосед, и почти все, кроме Эмилиано, уже было согласились с ним. Но мой кум воспротивился:

— Всем покойникам, по крайней мере в моем доме, закрывают глаза, — сказал он, как отрезал.

А потом началось что-то вроде соревнования. Я думаю, всего к усопшему подошло человек девять, не меньше, и каждый закрывал ему глаза. Последние уже просто хотели их залепить. Но ничего не выходило: как ни бились люди, веки тут же медленно поднимались, и голубые глаза снова глядели в кровлю.

И опять пошли в ход прежние доводы:

— Послушайте, если покойник смотрит, стало быть, ему так нравится. По мне, никто не вправе ему этого запретить, тем более что в мире столько красивого.

— Я против, — говорил другой, — и хочу спросить: что ты нашел красивого в этом мире, если человек умирает в нем с голодухи?

— С чего ты взял, что он умер с голодухи?

— А с чего ты взял, что в этом мире есть что-то красивое?

— Как же… Облака, горы, реки, цветы, женщины… Всего не перечесть!

— И кто тебе сказал, будто голодный человек может любоваться красотой? Да он проклянет ее тысячу раз!

— Я говорю, брюхо — это далеко не все. Есть еще и уши, чтобы слушать пение птиц.

— Брехня! Уши ничего не услышат, если в брюхе пусто.

Словом, нашла коса на камень. А ведь мы так дружно всегда жили. Послушайте, ну не все ли равно, как опустить покойника в могилу: с открытыми или с зажмуренными глазами? Только все знают — чтобы отменить обычай, пусть даже глупый, много сил и жизней надо положить.

А тут и новый спорщик подоспел и еще подлил масла в огонь:

— Нельзя закрывать усопшему глаза. Пусть смотрит, так повелел Иегова.

— В моем доме если что делают, то как положено! — загремел Эмилиано.

— Иегова везде, и в твоем доме тоже, — возразил «свидетель».

— Ты так думаешь? Ко мне в дверь он не стучался.

Ох, что тут поднялось! А я сижу молчком да слушаю.

— Это знамение божие! — не успокаивался «свидетель Иеговы», пока мой кум, у которого на шее вздулась здоровенная жила, наконец не взорвался:

— Врешь, сукин сын, это все от голода, а то бы они у него давно закрылись!

Тут я понял, что пора вмешаться, молчать больше нельзя. И вот встаю я тихонечко с табурета да и говорю куму:

— Эмилиано, не будешь ли ты так добр и не дашь ли мне батат?

Он удивленно взглянул на меня и, хотя жила у него на шее еще была здорово заметна, отнесся к моей просьбе как и подобает хозяину:

— Может, ты хочешь пообедать, кум?

— Да нет, спасибо. Это не мне, а покойнику, — сказал я.

Тут, ясное дело, все встрепенулись. Кормить мертвеца! Даже Эмилиано и тот впервые в жизни покосился на меня с неодобрением.

— В моем доме к покойнику, кто бы он ни был, относятся с уважением, — пробурчал он, но я спокойно ответил:

— Не волнуйся, кум, ты ведь меня знаешь. — И тут же, не дав никому опомниться, поспешил на кухню, выбрал там самый лучший желтый батат, подошел к мертвецу, приподнял лохмотья рубашки и осторожно положил батат в ту самую впадину, где у человека пуп.

Вы бы видели, что произошло вслед за этим! Все затаили дыхание, потому как веки покойника вдруг стали опускаться, пока голубые глаза, нацелившиеся на батат, не превратились в две узенькие щелочки, а потом и вовсе закрылись.

И я сказал: