Чтение онлайн

Во всяком случае, взаимное соответствие рациональности материального мира и эмоционального восприятия людей на нашей земле есть явление закономерное. Это явление обеспечивает эмоциональную потребность сансарного человека. Кроме того, у человека существует эмоциональность миропонимания, мировоззрения, которая возбуждает в человеке стремление к познанию общественной и научной истины. Обе эти истины в движущейся сансаре являются относительными. Например, тот же король Филипп II, который с высоты трона своего увидел, что жизнь простых смертных, подданных его, нелепо мучительна, решил исправить ее посредством изменения их образа жизни, превратив частично в монашествующих, частично в фанатично верующих католиков. Он считал, что находится на абсолютно верном пути. Непослушных он отдавал в руки инквизиции. И те, кто по воле короля попадали в запенки инквизиции и мучались под пытками, считали, что король совершенно не прав и что именно они находятся на пути к абсолютной истине, протестуя против произвола и реакции короля.

Таким образом, везде и всюду каждый высокопоставленный политический деятель, проводя свою политику, считает, что он творит истину, а противник обвиняет его во лжи. Поэтому в общественной жизни не существует абсолютной истины. Вся общественная жизнь, несущая в себе относительную истину, развивается закономерно во времени, ибо она идет по закону причинности (кармы). Относительно научных истин будет сказано позже. Всякое идеальное устройство общества должно основываться на абсолютной истине, иначе оно не может стать идеальным. Если действительно будет идеально общество, основанное на абсолютной истине, то у него не будет никакого развития, ибо только относительность есть признак движения, т. е. развития.

С конца XVIII века, со времени Великой французской революции, простые люди подняли голову и во всеуслышание заявили, что они хотят жить своим умом, не хотят быть пешками в руках господ — "великих" людей. Руководили ими сильные люди из среды простого народа или представители аристократии, сострадающие им. Появление сильных людей в качестве народных вождей является проявлением общей кармы. С этого момента начинается эпоха торжества материалистических идей, ибо революцию, ломку старого, веками существовавшего порядка, который поддерживали религия, государство и законы, то есть ломку нравственного закона, принципов и традиций могли осуществлять материалисты, опирающиеся на свои принципы, призывая массы к новым идеалам.

Сильные люди, вышедшие из среды простого народа, зачастую были теми, кто прошел суровую школу труда и лишений, из которой они вышли сильными и мстительными. Опыт суровой школы жизни развил их природный ум и отучил принимать на веру какие бы то ни было понятия и убеждения; они делались чистыми эмпириками; опыт стал для них единственным источником познания, личное ощущение — единственным и последним убедительным доказательством. Эти эмпирики принимали только то, что можно пощупать руками, увидеть глазами, положить на язык; словом, только то, что можно освидетельствовать одним из пяти органов чувств. Все остальные человеческие чувства они сводили к деятельности нервной системы; вследствие этого наслаждение красотами природы, музыкой, живописью, поэзией, любовью к женщине вовсе не казалось им выше и чище наслаждения сытным обедом или бутылкой хорошего вина.

То, что раньше аристократы называли идеалом, для них не существует; стало быть, для них не существуют религиозные идеалы, которые удерживали звериные инстинкты людей. Эти люди могут быть честными и бесчестными, гражданскими деятелями и отъявленными мошенниками, смотря по обстоятельствам и личным вкусам. Ничто, кроме личного вкуса, не мешает им убивать и грабить; и ничто, кроме личного вкуса, не побуждает людей подобного закала делать открытия в области наук и общественной жизни. Но многие из них были убежденными в своих идеалах, верили в равноправие людей всех континентов на основе равного распределения богатства и средств производства. Некоторые из них глубоко верили своим фантазиям.

В принципе, конечно, их ничто не удерживало от преступления ради осуществления утопических идеалов и даже ради удовлетворения физической потребности. Они могут не украсть чужого по той же причине, по которой не будут есть тухлого мяса. Если бы они умирали с голоду, то, вероятно, сделали бы и то, и другое. Мучительное чувство неудовлетворенной физической потребности победило бы в них отвращение к дурному запаху разлагающегося мяса и к тайному посягательству на чужую собственность.

Кроме непосредственного влечения у них есть еще другой руководитель жизни — расчет. Ценою небольшой неприятности он покупает в будущем большее удобство или избавление от большей неприятности, или карьеру в руководстве простым народом. Словом, из двух зол они выбирают меньшее, хотя и к меньшему тоже не чувствуют никакого влечения. У людей посредственных такого рода расчет большей частью оказывается несостоятельным, они по расчету хитрят, подличают, воруют, запутываются и в конце концов попадают в тюрьму и в лагерь.

Люди умные поступают иначе: они понимают, что быть честным очень выгодно в любое время, даже в революционное, и что всякое преступление, начиная от простой лжи и кончая смертоубийством, опасно и, следовательно, неудобно, невыгодно.

Поэтому умные люди могут быть честными по расчету и действовать начистоту там, где люди ограниченные будут вилять. Но стоит этим умным людям во время смуты стать во главе и диктовать законы, стоит им утвердиться в том, что за любые преступные действия они не отвечают перед законом, созданным ими самими, сразу же с них, как рукой, снимаются всякие нравственные рубежи честности и человеколюбия, они превращаются в зверя и творят антиморальные, античеловеческие чудеса.

Когда они находятся действительно у власти, тогда их может удовлетворить только целая вечность постоянно расширяющейся деятельности, постоянные победы в борьбе за власть и постоянно увеличивающиеся наслаждения. Но они действуют под лозунгом борьбы за будущий идеал, за спасение человечества. При этом они приносят в жертву несметное количество человеческих жизней;

иногда бывает, что они сами не верят в этот идеал и не думают о нем. Все зло, совершаемое ими, делается ради расширения деятельности.

Эти сильные люди, ведущие простой народ, везде и во всем поступают только так, как им хочется или как кажется выгодным и удобным в этой жизни. Ими управляют только личные расчеты или личная прихоть, ширмой им служат общественные идеалы. Ни над собой, ни вне себя, ни внутри они не признают никакого нравственного закона, никакого принципа. Но такие сильные люди приходят в виде вождей в тот момент, когда только начинает заводиться машина революции. Когда она заведена, за руль может сесть любой посредственный по воле своей кармы.

Когда посредственный человек становится у руля, народ начинает дышать, хоть не надолго, но посвободнее, ибо посредственный не может действовать так, как действовала бы сильная личность. Он не в состоянии делать ни хорошее, ни плохое, но может делать глупости, от которых опять страдает народ. Он сидит за рулем и крутит баранку с таким расчетом, чтобы не выйти из колеи, проложенной сильными личностями. Сама колея бывает изменчива, она становится то широкой, то узкой. Посредственный, сидящий за рулем, постоянно боится, как бы не выйти на обочину дороги или не упасть в пропасть. Действительно, это для него очень опасно, ибо, во — первых, особенно в наше время, быстро меняется внешняя и внутренняя политика под давлением международной политики. Во — вторых, меняются характер, настроение и убеждения элиты общества, которым он управляет. Эти причины начинают раскачивать посредственного человека то вправо, то влево, в результате чего он запутывается. Но, опираясь на силу, случайно ему доверенную, он может выдвинуть идею замечательно бестолковую. Например, придумать взимание налога с бездетных людей, так называемый холостяцкий налог. Этим, по его понятию, можно заставить иметь детей даже больных людей. Или ограничить приусадебную землю крестьян, или отобрать у них последнюю корову, и т. д. Хотя это, по его убеждению, есть государственное мероприятие, безобидное, но в результате внутренний рынок пустеет, народ начинает голодать. Но ни один человек не издает ни звука, не протестует, ибо слишком свежи в памяти жестокие репрессии, еще воздух не очищен от запаха пролитой народом крови.

И вот так живет народ по силе инерции, как правительственное учреждение, созданное этикетом, не отмененным никаким другим последующим распоряжением. В эту эпоху пролетарий — труженик самим процессом своей жизни, независимо от размышлений, доходит до практического реализма; он за недосугом отучается мечтать, гоняться за идеалом, перестает стремиться к недостижимо высокой цели.

Развивая в труженике энергию, труд приучает его сближать дело с практическим умом только в одном направлении, ему некогда развивать в себе критическое суждение и сближать акт воли с актом ума. Человек, привыкший надеяться на себя и на свои силы, привыкший осуществлять сегодня то, что задумано было вчера, начинает смотреть с более или менее явным пренебрежением на тех людей, которые мечтают о любви, о полезной деятельности, о счастье всего человечества. Он перестает думать хоть сколько-нибудь улучшить собственное, в высшей степени неудобное положение. Ведь он, как и весь народ, еще не понимает, что в постоянном вихре движения сансары нет постоянного, идеального. Сегодняшний идеал завтра становится не идеалом. Но он по инерции верит в то, во что нельзя верить; народ инертен. Он платит любой замысловатый налог, даже холостяцкий, и выполняет любое задание, не задумываясь, выгодно ли оно ему или нет. Потому что он постоянно боится силы, которая может его жестоко наказать. Он начинает чувствовать естественное, непреодолимое отвращение к фразистости, к трате слов, сладким мыслям, к сентиментальным стремлениям и вообще ко всяким претензиям, не основанным на действительной, осязательной силе. Такого рода отвращение ко всему отрешенному от жизни и улетучивающемуся в звуках составляет коренное свойство людей, превратившихся в машины, в роботов. Поэтому-то ими может управлять любая посредственность, любой глупец.