Чтение онлайн

– Может быть, не прилёг он уснуть.

Может, меряет он, как бродячий монах,

Поцелуями, Боже, Твой путь.

* Возможно, аллюзия на текст из Торы («Берешит», 24,65): «Кто этот человек, который идёт по полю навстречу нам?» То же в названии романа М.Шамира «Он шёл по полям».
– Примеч. перев.)

Из всех ок'oн мы взором день ловили этот.

Вот он! Весь в искре сахарной так холоден и нем.

Под звуки труб поставлен он с рассветом

На площадях на обозренье всем.

Как двери настежь, так бы вдруг глаза на миг открыл,

Воззвал к нему, низринулся в него, как в море,

Златые города лучей и солнце, что есть сил,

Тянул, стекло и свет неся в его уборе,

Низвергнулся б за ними с песнею по склону…

Ровняй коней!..

Чу!

Барабаны бьют!

А яблони бегут, весной воспламенённы.

Земля, держи верней в узде весну свою!

Глаза усталые усвоить жаждут зыбкий

Простор его, вобрать всех красок цвет,

По телу девушки бегущую улыбку,

И, как охапку сена, взять в охапку свет.

Душа обожжена касанием случайным,

Вся улица –

Мельканье губ и взлёт ресниц.

Дрожу я, как перрон, где только что промчались

Пространства-поезда, его повергнув ниц.

Ах, мамочка, постой!

Вон –

Голубь над трубой!

Конь в зеркале – огонь!

О город, город мой!

Смех, топот и стекло –

Где разгружу потом?

Свет (всё вокруг светло) –

Кому скажу о нём?

Все скачут, как на бой,

Доспехами блестя.

Вдруг сине-золотой

Зверь прянул на меня

И, вставши на дыбы,

Взял в лапы и несёт,

Как если б свёртком был…

А свет меня грызёт!

Всё вертится вокруг,

И танец глаз так дик,

И слов не стало вдруг…

Ах, мамочка, смотри!

Под общий хохот громкий,

Свежа и хороша

Смеётся до галёрки

В тебе моя душа.

Оркестр взорвался миной,

И вздрогнул

Первый ряд.

К трапециям подкинут

Весь в красном акробат.

Смертельный номер дерзкий…

И «Браво!», как обвал.

О цирк,

Восторг мой детский

Доныне не увял!

Как долька в апельсине,

Твоей толпы я часть,

Когда, дрожа, все в пене,

По кругу кони мчат.

Галёрки даль во мраке,

Но все сердца – с тобой.

Прожектор! И, как в драке,

Скорей

Глаза прикрой!

А голуби короной

Под куполом

Кружат.

Балкон против балкона –

Все

Семечки лущат…

И, хоть ещё снаружи

Жар от матрон твоих,

Багаж в фургоны сложен

И храп в конюшнях стих.

Песней неба, напевом молчанья

з'aлит город, до глаз погружённый.

Сквозь прозрачный потоп беззвучный

не пройти одному, не спастись.

Из пылающей золотом сети

смотрят плитки дороги мощёной,

И на грани земли вырастают

даль времён и холодная высь.

Как трезва и чужда их мудрость,

как безмолвие полно, жестоко!

Обезумеет дудка пастушья:

даль бескрайна, а трель коротка.

Только плач, только смех ещё могут

одолеть такую дорогу,

Но без боя падут, без врага.

Эти строки род'uлись в шуме работ,

Сжавших годы в короткий миг.

Это - время, что строит и создаёт

Город мой, страну и язык.

Это время творить, это время уметь,

Когда каждый рвётся писать.

Не время живым под пальмой сидеть

И мёртвым под камнем лежать.

Ни золы, ни завесы – открыто для всех.

Днём горячие солнца лучи

Правоту его миру являют и грех,

Ночью – пламя горящей свечи.

Решителен в радости времени лик,

А в печали мужествен вид.

И в праздничной песне тот же язык,

Что в надгробном слове звучит.

Это время вспахано глубок'o

Во вражде, в любви и в боях,

И не гаснет огонь в ожиданье того,

Кто придёт со снопами в руках.

Это время, как город, где сгоряча

Суд вершат посреди площадей.

Голубиная кротость и взмах меча

В лицах времени и людей.

И иврит передаст, будь то стих иль рассказ,

Шум тех дней, тишину и накал.

Так и эта книга, что я сейчас

«Голубиный город» назвал.

(Название цикла с учётом многозначности ивритских слов, составляющих его название, можно перевести двояко: либо как идиому – «погоня за ветром, за пустяками», либо дословно – «братство по духу». Альтерман предполагает, по-видимому, оба варианта – Примеч. перев.)