Чтение онлайн

Дело представляется теперь так. На вопрос о проблеме ценности марксисты сначала отвечают своим законом ценности, согласно которому блага обмениваются в соответствии с овеществленным в них рабочим временем; затем они берут — явно или скрыто — этот ответ обратно по отношению к области обмена отдельных товаров, т. е. как раз к той области, для которой этот вопрос вообще имеет смысл, и сохраняют его в полной чистоте только для всего национального продукта как такового, т. е. для той области, для которой этот вопрос совершенно не может быть поставлен как бессодержательный. Таким образом, как ответ на действительный вопрос о проблеме ценности «закон ценности», как я уже заметил, опровергается фактами; а в том единственном применении, в котором он не опровергается, он совершенно не представляет собою ответа на действительно требующий разрешения вопрос; в лучшем случае он мог бы служить ответом на какой-либо иной вопрос.

Однако он не служит также ответом и на другой вопрос — это совсем не ответ, а просто тавтология. В самом деле, если, как это знает всякий экономист, проникнуть взором сквозь внешнюю оболочку денежного обращения, то товары в конце концов обмениваются на товары. Всякий товар, поступающий в обмен, является одновременно и товаром и ценой товара, получаемого в обмен. Сумма товаров, таким образом, идентична сумме уплачиваемых за них цен. Другими словами, цена всего национального продукта не представляет собою ничего иного, как сам национальный продукт. При таких условиях, конечно, совершенно верно, что сумма цен, уплачиваемая за весь национальный продукт как таковой, вполне совпадает с кристаллизованной в нем суммой ценностей или труда. Однако это тавтологическое выражение не представляет собою никакого прогресса действительного знания и в особенности не может служить пробным камнем верности предполагаемого закона, согласно которому блага обмениваются овеществленным в них трудом. Действительно, при помощи этого приема можно было бы так же удачно — или, вернее, так же неудачно — доказать и любой другой «закон», как, например, «закон», что блага обмениваются согласно их весу! В самом деле, если один фунт золота, как «отдельный товар», обменивается не на один фунт железа, а на 40 000 фунтов, то все же сумма цен, уплачиваемая за фунт золота и 40 000 фунтов железа в совокупности, не больше и не меньше, чем 40 000 фунтов железа и фунт золота. Таким образом, общий вес суммы цен — 40 001 фунт — вполне соответствует овеществленному в сумме товаров общему весу в 40 001 фунт; следовательно, вес является настоящим масштабом, согласно которому устанавливается меновое отношение благ?!

Если я не ошибаюсь, то с выходом в свет третьего тома системы Маркса для трудовой теории ценности наступило начало конца. Диалектика Маркса потерпела в нем такое очевидное крушение, что слепое доверие к нему должно было поколебаться даже в рядах сторонников. Следы этого начали уже проявляться в литературе, пока, впрочем, в виде попыток спасти учение Маркса путем различных толкований, так как придерживаться его в дословном виде больше уже было невозможно.

В последнее время появилось несколько таких толкований со стороны серьезных теоретиков. Вернер Зомбарт совершенно согласен с тем, что закон ценности Маркса не выдерживает критики, если от него требовать, чтобы он соответствовал эмпирической действительности. Но он желает придать учению Маркса тот смысл, будто «понятие ценности» последнего должно быть лишь «вспомогательным средством нашего мышления». По его мнению, Марксова ценность не проявляется в обмене капиталистически произведенных товаров и не имеет никакого значения в качестве фактора распределения при разделе годового общественного продукта, а просто служит вспомогательным понятием для того, чтобы несоизмеримые вследствие своего качественного различия потребительские блага могли быть представлены в виде количественных величин и как таковые сделаны соизмеримыми для нашего мышления; в качестве этой мыслительной функции она может быть сохранена732.

Я думаю, и этот свой взгляд я высказал уже и в другом месте733, что точка зрения Зомбарта обладает всеми свойствами компромисса, неприемлемого ни для одной из сторон. Она не может удовлетворить марксистов, потому что она противоречит наиболее однозначно высказанным положениям Маркса и, по существу своему, является полным отрицанием его учения; в самом деле, теория, признанная неверной в применении к действительности, не может, очевидно, иметь решающее значение для объяснения и оценки действительных отношений; неудивительно поэтому, что из лагеря марксистов уже раздались голоса решительного протеста. С другой стороны, с этим взглядом не может согласиться и беспристрастный теоретик с точки зрения чисто теоретических требований, так как и вспомогательные понятия, которыми оперирует теоретик, должны быть абстрагированы от действительности, а не находиться с нею в противоречии. Попытку толкования Зомбарта я считаю поэтому толкованием, которое вряд ли найдет себе много сторонников и защитников.

Больше материала для научного спора представляет, по-видимому, вторая попытка толкования, которую недавно сделал Конрад Шмидт. В разборе моей несколько раз упомянутой статьи «Zum Abschluss des Marx’schen Systems», отличающемся похвальной содержательностью и беспристрастием, Шмидт приходит к выводу, что закон ценности Маркса, ввиду обнаруженных в третьем томе фактов, действительно теряет то значение, «которое, как казалось, он имел в том виде, в каком изложен в первом томе «Капитала» и против которого была направлена моя критика, но именно поэтому он приобретает «новый, более глубокий смысл, противоречие которого с первоначальным пониманием закона ценности должно, однако, быть еще точнее выяснено». Посредством переосмысления («Umdenken») теории ценности «в духе, указанном — правда, только неясно — уже самим Марксом», можно будет, «по крайней мере в принципе», избегнуть указанных мною противоречий. И Шмидт указывает также основные черты такого «переосмысления».

По его мнению, как цена, так и рабочее время представляют собою измеримые величины. Само по себе мыслимо между ними двоякое соотношение. «Или величина цены определяется непосредственно на основании заключающегося в товаре рабочего времени, или же в силу известных, допускающих, по крайней мере, общую формулировку, правил наблюдается отступление от нормы этого прямого отношения». Последнее так же мыслимо, как и первое; поэтому, на основанный на первой предпосылке закон ценности следовало бы смотреть как на гипотезу, подтверждение или дальнейшее видоизменение которой представляет собою задачу дальнейшего конкретного исследования. В первых двух томах Маркс «выводит все следствия этой первоначальной, простой гипотезы» и создает, таким образом, «подробную картину капиталистического народного хозяйства основанного на эксплуатации, каким оно явилось бы при непосредственном совпадении цены и рабочего времени». Но эта картина, если даже она и «отражает в себе в основных чертах» капиталистическую действительность, все-таки в известном отношении ей противоречит; и поэтому необходимо видоизменить эту гипотезу, «дабы уничтожить частичное противоречие между ней и действительностью» — что и сделано в третьем томе. «Простое правило совпадения обоих факторов, которое было необходимо для предварительной ориентировки, должно быть изменено лишь в том смысле, что действительные цены отступают от указанной нами предполагаемой нормы согласно известному, допускающему общую формулировку правилу». Таким окольным путем, и исключительно таким, может быть определено и в частностях понято действительное соотношение между ценами и рабочим временем, а вместе с тем и действительный способ эксплуатации, которая составляет характерный признак капиталистического производства734.

Для этой попытки толкования теории Маркса я не могу дать более благоприятного прогноза, чем для оригинала Маркса. Будучи остроумным диалектиком, К. Шмидт при детальной разработке слегка набросанного учения может, конечно, при помощи ловких оборотов и увлекающих аргументов стараться сделать это учение приемлемым; но при всем его искусстве наложения и аргументации он не сможет избегнуть двух камней преткновения, а из находящегося перед нами очерка его программы уже ясно, что на своем пути он должен на них наткнуться. Это две методические ошибки, положительная и отрицательная, которые теперь уже появляются в его программе: полная противоречий petitio principii и абсолютная шаткость исходного пункта.

Полная противоречий petitio principii. Попробуем стать на ту точку зрения, которую приглашает нас занять Шмидт. Будем считать «закон ценности», на основании которого меновое отношение товаров зависит исключительно от овеществленного в них труда, покамест лишь гипотезой, правильность которой еще не доказана, а только должна быть проверена посредством более точного исследования фактов. Каков же результат этого исследования?

Шмидт открыто признает, что гипотеза подтверждается не вполне; напротив, он должен согласиться, что в действительности количество овеществленного труда не является исключительной причиной, определяющей цены, получаемые за товары их владельцем. Если принять во внимание, что постулируемая исключительность влияния труда на ценность — с его частичным влиянием согласна и всякая другая теория ценности — составляет как раз отличительную и характерную черту закона ценности Маркса, то становится очевидным, что «неполное подтверждение» обозначает в данном случае неподтверждение гипотезы в ее единственно существенном пункте.

И вот я спрашиваю: на каком основании Шмидт может, при таких условиях, утверждать, что неподтвержденная в своем основном пункте гипотеза все-таки «отражает в себе капиталистическую действительность в ее основных чертах» — в особенности в том, что процент, получаемый капиталистами, основан принципиально на «действительной эксплуатации» рабочих? Если бы Шмидт привел какие-либо другие соображения, которые могли бы мотивировать эксплуатационный характер процента, то мы, конечно, должны были бы самостоятельно исследовать эти другие соображения. Но таких других самостоятельных причин Шмидт в своей программе не приводит и, как мы вскоре увидим, привести не может. Его единственное доказательство эксплуатационного характера процента основано на гипотезе закона ценности. А в этой гипотезе эксплуатационный характер процента является следствием того, и только того, что единственную причину меновой ценности и ее величины следует искать в овеществленном труде: а если (и так как) ни один атом меновой ценности не может иметь иной причины, кроме труда, то ясно, что часть ценности, которую получает из ценности продукта не рабочий, может быть им получаема только на счет рабочих, а следовательно, как доход от эксплуатации. А раз приходится признать, что меновая ценность товаров отступает от овеществленного в них количества труда, то ясно, что в образовании меновой ценности, помимо труда, принимает участие еще другой фактор, другая причина; и тогда нельзя уже утверждать, что участие капиталиста в ценности основано на эксплуатации рабочих, так как возможно и даже более вероятно, что оно основано на другой, конкурирующей с трудом причине образования меновой ценности, относительно сущности которой еще не известно ничего определенного. Таким образом, право считать на основании гипотезы «закона ценности» процент на капитал доходом от эксплуатации покоится на полном признании этой гипотезы, и уничтожается благодаря таковому. Уже частичное ослабление ее лишает этот взгляд всякого основания, потому что он коренится как раз в неподтвержденной части гипотезы, в предположении, что труд является исключительной определяющей причиной меновой ценности. Считая ничем не обоснованное предположение, что гипотеза эксплуатации «отражает в себе капиталистическую действительность в ее основных чертах», не подлежащим никакому сомнению, вытекающим из подтвержденной части закона ценности, Шмидт явно совершает petitio principii.

К тому же эта petitio principii обостряется противоречием. Одна (ничем не доказанная) презумпция эксплуатационного характера процента все еще не привела бы к цели. Напротив, Шмидт должен рассматривать одиозное положение, что величина меновой ценности определяется исключительно количеством овеществленного труда, в ходе логического рассуждения, которое должно принести его к объяснению фактических явлений процента, попеременно, то как фактически верное, то как фактически неверное. Он должен объяснить не только происхождение процента, но и его размер. При этом он, подобно Марксу в третьем томе, становится на ту точку зрения, что размер процента устанавливается таким образом, что совокупность захваченной капиталистами прибавочной ценности распределяется равномерно по закону уравнения прибыли на все затраченные капиталы пропорционально их величине и времени обращения; а для того, чтобы провести эту часть объяснения, открыто признается, что предварительная гипотеза закона ценности, будто товары обмениваются как раз пропорционально овеществленному в них труду, не соответствует действительности, что она фактически не верна.