Чтение онлайн

И Бернштейн — я думаю — не сможет совершенно обойтись без дедукции. Ясно, что в его якобы чисто эмпирическом доказательстве все-таки находится невысказанное дедуктивное звено, а именно положение Родбертуса, что с хозяйственной точки зрения все блага являются исключительно продуктами труда. Если не иметь в виду хотя бы этого положения — после того как закон ценности Маркса положительно исключен из предпосылок доказательства в качестве связующего звена, — то заключение Бернштейна не будет корректным даже с формальной стороны. Но эта дедуктивная предпосылка, к которой должен вернуться Бернштейн, не в состоянии поддержать теорию эксплуатации с бо льшим успехом, чем закон ценности Маркса. Она, как мы знаем, положительно неверна, поскольку она не признает, отрицает значение редких даров природы для человеческого хозяйства и производства740; и, что важнее всего для нашей проблемы процента на капитал, она, даже в пределах своей верности, не представляет никакого основания для того положения и тех следствий, которые желает вывести из нее теория эксплуатации. В самом деле, теория эксплуатации, как мы знаем, не ограничивается требованием для рабочих всего того, что они создают, — она требует предоставления всего этого уже тогда, когда производство еще не закончено, и, по крайней мере для этого искусственного предварения, нет ни естественного, ни естественному праву соответствующего законного основания, пренебрежение которым принципиально могло бы быть заклеймлено названием «эксплуатации». Правда, представители теории эксплуатации не проясняют ни себе, ни своим читателям этого неестественного, чтобы не сказать противоестественного, противоречия со своими постулатами, основанными якобы на очевидных естественных положениях, но отрицать его существование все же невозможно. Я доказал это выше, по отношению к Родбертусу, на конкретном примере, как бы в частном виде740; теперь же по отношению к Бернштейну я сделаю это еще раз, в общем виде. Таким образом, как мне кажется, спор по поводу теории эксплуатации — ввиду того, что эпизод с пресловутым законом ценности Маркса уже клонится к концу, — еще раз возвращается к той стадии, в которой находился Родбертус со своими теоремами, стадии, в которой этот спор, на мой взгляд, и найдет себе свое окончательное разрешение.

Бернштейн высказывает свою позицию с поразительной простотой, указывая на то что и другие люди, помимо производительных рабочих, живут за счет национального продукта. Я хочу противопоставить этому некоторые не менее простые и элементарные факты.

Факт, что обычные в настоящее время способы производства, в которых с помощью «промежуточного труда» заранее изготовляются материалы, орудия, машины, вспомогательные вещества, средства передвижения и т.п., гораздо производительнее, чем те способы производства, которые обходятся без таких обширных подготовлений. Факт, что, если смотреть на весь непосредственно и промежуточно затраченный на существующее уже потребительное благо труд как на целое, то созревший для потребления плод можно получить только в конце процесса продолжающегося несколько или даже много лет полного труда. Факт также, что социалисты требуют весь этот продукт или всю его ценность исключительно для рабочих, занятых в производстве, как «полный результат их труда», но что они ни в каком случае не согласны допустить отсрочку распределения всей этой ценности между рабочими до того момента, когда созданный ими продукт будет готовым, созревшим для распределения; наоборот, они претендуют на то чтобы каждый рабочий немедленно после совершения своей части труда получал полный, равноценный эквивалент из того, что будет произведено совместным трудом рабочих только несколько лет спустя.

А здесь играет роль второй ряд фактов. Факт, что всякое распределение между рабочими до окончательного изготовления ими продукта вообще возможно лишь в том случае (и потому), если уже до окончания их продукта имеются созревшие для потребления блага, происходящие из какого-либо другого источника; и что только при этом условии труд может быть вообще направлен на отдаленные результаты, или же, могут быть употреблены производительные и на продолжительное время рассчитанные способы производства, между тем как в противном случае нужно было бы довольствоваться меньшими выручками, которые могли бы быть извлечены с помощью менее подготовленных, на меньший срок времени рассчитанных способов производства. Такие запасы благ в настоящее время сосредотачиваются, переходя по наследству от одного поколения к другому и постоянно увеличиваясь, в руках капиталистов. Их приобретение было, быть может — пусть это временно останется неисследованным, — только отчасти законно, отчасти же незаконно, но не подлежит никакому сомнению, что этот запас благ созидается и сохраняется иной заслугой, нежели заслугой тех рабочих, которые содержались и оплачивались из него в продолжение начатых процессов производства.

Таким образом, явление, что по истечении известного промежутка времени получается некоторый более ценный продукт, отнюдь не составляет исключительной заслуги настоящих рабочих, их труда, их ловкости; часть заслуги принадлежит также известному кругу раньше трудившихся лиц, которые заботились об образовании и сохранении накопленных запасов благ. А в таком случае не должен ли труд первых рабочих давать им неоспоримое право не только требовать, чтобы этот больший, более ценный продукт принадлежал им сполна, но чтобы он принадлежал им сполна уже тогда, когда он еще не произведен?

В этом хочет нас убедить теория эксплуатации, но в этом трудно убедиться даже самому горячему защитнику рабочих, если он себе ясно и точно представляет положение дел. Но этого-то именно и не делает теория эксплуатации. Она до сих пор во всех своих формулировках избегала центрального пункта проблемы — различия во времени между уплатой вознаграждения и окончательным изготовлением продукта, — как она вообще избегала рассматривать значение времени для производственной техники и для оценки благ. Она или оставляет этот вопрос незатронутым, или же затрагивает его ошибочно, неверно, причем в этой погрешности в значительной степени опять повинен Маркс. В одном месте он объявляет «совершенно безразличным» для образования ценности то обстоятельство, что часть необходимого для создания готового продукта труда была применена раньше и «относится к давно прошедшему времени» — («im Plus-quamperfectum steht»)742; в другом же месте с помощью извращающей диалектики он доказывает даже противоположное, что, получая заработную плату в установленные сроки, рабочие получают ее не преждевременно, а слишком поздно и притом в ущерб своим интересам, так как они ведь обыкновенно получают свою плату в конце дня, недели, месяца, в продолжение которого они уже работали в пользу предпринимателя, так что не предприниматель авансирует плату, а, наоборот, рабочие авансируют свой труд742.

Это было бы совершенно верно, если бы можно было согласиться с той точкой зрения, что заработная плата рабочего не имеет ничего общего с будущим продуктом, который произойдет из его труда, если утверждать, что предприниматель покупает не будущий продукт, который будет создан трудом, а просто настоящий физический труд рабочего; принесет ли он вообще какую-либо пользу, а если принесет, то какую, — это, после заключения договора, дело его, предпринимателя, и не касается уже рабочего и его прав на вознаграждение. Кто согласен с этой точкой зрения, тот может, и, конечно, не без основания, утверждать, что при уплате жалованья, следующей за выполнением работы, авансирует не предприниматель плату, а рабочий — труд. Но если, как это делают Маркс и социалисты — и, быть может, делают небезосновательно, — основывать право на вознаграждение непосредственно на продукте, который будет создан трудом, и, в зависимости от этого, строить все свое критическое суждение об уплачиваемых заработных платах именно на том отношении, в котором находятся эти заработные платы к окончательному продукту труда, то не следует также упускать из вида, отрицать тот факт, что если даже заработные платы и выдаются несколько позже отдельных частей работы, то все же они значительно опережают образование созревших для потребления продуктов, и поэтому основанное на продукте право на вознаграждение удовлетворяется с искусственным предварением, которое, ввиду существования различия в ценности настоящих и будущих благ, не может оставаться без возмещения в величине заработной платы.

Всякий раз, когда мне приходилось выше упоминать о принимающих участие в народном производстве остальных группах лиц, я намеренно не высказывался или высказывался в отрицательном духе. Это соответствовало природе моей настоящей задачи. Правильность или неправильность теории эксплуатации зависит не от того, находят ли себе не входящие в состав заработной платы части национального продукта употребление, в точности соответствующее действительной заслуге тех или иных лиц, а только и исключительно от того, можно ли доказать, что абсолютное право рабочих на искусственно созданное предварительное получение всего национального продукта основано на их заслуге. Если этого доказать нельзя, то теория эксплуатации неверна, и тогда остается свободной часть национального продукта, на которую могут предъявить вполне справедливые притязания другие кандидаты, а если таковых нет, то законы просвещенного государства могут располагать ею на основании мудрых соображений целесообразности, направленных на постоянное развитие общего благосостояния. Возможно — и в действительности кажется, что развитие нашего законодательства идет в этом направлении, о чем свидетельствует современное страхование рабочих, прогрессивные подоходные налоги, растущее огосударствление, — возможно, говорю я, что законодательство имеет полное основание посредством искусственных, на соображениях целесообразности в высшем значении этого слова основанных мероприятий еще больше увеличить покоящуюся на естественном праве долю трудящихся классов за счет этой свободной части национального продукта и непосредственно или косвенно ограничить доходы на имущество; однако при обсуждении и решении этого вопроса имеют значение совершенно не те причины, которые приводит и признает теория эксплуатации, а совершенно иные. Роль теории эксплуатации в конечном результате сводится к тому, чтобы под прикрытием ложного юридического основания оборвать рассуждение и не дать возможности высказать имеющие действительное значение соображения и причины при рассмотрении той части национального продукта, которая не может быть охвачена законным правом рабочих.

Рассмотрению теории эксплуатации я посвятил необыкновенно и несоразмерно много места. И небезосновательно. Ни одно учение, даже в приближении, не имело такого большого влияния на мысли и чувства целых поколений, как теория эксплуатации. В наше время ее влияние как раз достигло своего апогея, с которого, если я не ошибаюсь, теперь уже начинает падать; однако из этого еще не следует, чтобы нельзя было в будущем ожидать новых попыток ее упорной защиты или воскресения в измененном виде. И поэтому я думаю, что оказал услугу тем, что не удовольствовался чисто ретроспективной критикой законченных в настоящее время стадий развития этого учения, а, предугадывая будущее, старался также критически осветить и ту область мыслей, в которой, по очевидным признакам, еще разыграется борьба взглядов.

Однако по отношению к старой социалистической теории эксплуатации, которую мы рассматривали в лице ее двух лучших представителей, Родбертуса и Маркса, я не могу смягчить того строгого приговора, который я произнес о ней уже 15 лет тому назад. Она не только не верна, но, если смотреть на нее с точки зрения теоретической ценности, занимает одно из последних мест среди всех теорий процента. Если представители некоторых других теорий и допустили грубые ошибки в мышлении, то все же, я думаю, ни в одной из них не соединено так много и таких грубых ошибок, как в теории эксплуатации: легкомысленные, необдуманные допущения, ложная диалектика, внутренние противоречия и близорукость по отношению к действительным фактам. Как критики социалисты дельны, но как догматики они необыкновенно слабы. Это убеждение уже давно завоевало бы умы, если бы случайно положение сторон было обратное, если бы такие люди, как Маркс и Лассаль, направили ту блестящую риторику и ту меткую и едкую иронию, которую они направляли против «вульгарных экономистов», против социалистических теорий!

Если же теория эксплуатации, несмотря на свою внутреннюю слабость, все же находила и находит столько веры, то этим она, на мой взгляд, обязана стечению двух обстоятельств: во-первых, тому, что она перенесла спор в область, в которой обыкновенно говорит не только ум, но и сердце. Чему верят охотно, тому верят и легко. Положение трудящихся классов в действительности большей частью бедственно: всякий филантроп должен желать его улучшения. Много прибылей на капитал течет в действительности из мутных источников: всякий филантроп должен желать исчезновения таких источников. Если теперь перед ним теория, результаты которой направлены на то чтобы увеличить требования бедняков и уменьшить требования богачей, результаты, вполне или частью совпадающие с его желаниями, то он, скорее всего, заранее отнесется к ней пристрастно и не применит против ее научных доводов доброй части той критической строгости, которую он применил бы в противном случае. Толпа же — что вполне понятно — тем более переходит на сторону такой теории. Критическое исследование ведь не ее дело; она просто следует своим желаниям. Она верит в теорию эксплуатации, потому что она ей приятна, хотя и неверна; и она верила бы в нее и в том случае, если бы ее теоретическое обоснование было еще слабее, чем оно есть на самом деле.

Второе обстоятельство, которое благоприятствовало теории эксплуатации и ее распространению, — это слабость ее противников. До тех пор пока научная полемика против нее велась с точки зрения и при помощи аргументов не менее слабых теорий производительности, воздержания или трудовой и велась в духе Бастиа или Мак-Куллоха, Рошера или Штрасбургера, до тех пор спор не мог кончиться поражением социалистов. Занимая такие ненадежные позиции, противники не попадали в цель: их неудачные нападения могли быть отражаемы без особенного труда, и нападающий преследовался победоносно в свой собственный лагерь; и социалисты умели это делать удачно и искусно. Этим, и почти исключительно этим, принес социализм пользу теории: если некоторые социалистические авторы и завоевали себе вечное значение в истории теории хозяйства, то этим они обязаны той силе и той ловкости, с которыми они разбивали некоторые старые и глубоко укоренившиеся ложные учения. Заменить же ложь истиной социалисты не сумели, еще в большей степени, чем некоторые из поруганных ими противников.