Избранный круг
Шрифт:
– Может, и посмотрю, – осторожно сказала Лариса.
– Сегодня тебя устраивает?
– Ну, вроде бы, никаких особых дел нет.
– Отлично. Тогда, значит, договорились…
В конце рабочего дня она заехала за ней на машине и пока пробивались, впрочем без лишних переживаний, сквозь пробки транспорта от переулка Гривцова на Малый проспект, где, оказывается, имелась у Марьяны квартирка на третьем этаже симпатичного здания, произнесла целую речь – какие нынешние мужики все ж таки тупые и бесчувственные существа: никакой интуиции, никакого, пусть слабого представления о личности женщины, не любовь, а весеннее спаривание самцов и самок, стоит раз уступить, и будто бы уже обязана посвятить ему жизнь. Отвратительное биологическое неравенство, правда? Только берут, взамен ничего предложить не могут. Ну – какие-то там, весьма сомнительные удовольствия. Вот разве Георг, который, кстати, еще много лучше других, что-нибудь тебе предложил?
– А он мне, по-моему, ничем не обязан, – сказала Лариса.
– Да? Не слишком высоко, значит, ты себя ставишь. Ты ему дала то, что мало кто мог бы дать.
– Интересно, что именно?
– Нет, ты, кажется, действительно не понимаешь.
– Ну и что? А если он мне понравился? – с вызовом сказала Лариса.
– Это, знаешь, еще не причина, чтобы делиться.
– Он не получил ничего – чего бы я сама не хотела…
Марьяна бросила на нее быстрый взгляд.
– Боже мой! Так ты еще этого и хотела? Извини, Лара, конечно, по-моему, ты – просто чокнутая.
– Иногда надо быть чокнутой, иначе скучно.
– Боже мой!..
– А что?
– Да нет, это я так, к слову…
Марьяна потрясла головой, словно чтобы избавиться от наваждения, вцепилась в баранку, обогнала по встречным рельсам еле ползущий трамвай и всем правилам вопреки свернула поперек главной улицы.
Видимо, она была чем-то сильно удивлена.
– Ладно-ладно, ты еще научишься понимать свою цену… – Вдруг, как крыска, ощерилась, выставив великолепные крепкие зубы. – А этот-то наш каков? Ну – Жора, ну – хищник интеллигентный…
Лариса, кажется, уже поняла, в чем смысл этого приглашения. И действительно, когда они поднялись в квартиру, обставленную кстати, не хуже, чем у Георга, когда выпили кофе (Марьяна предложила вина, но Лариса категорически отказалась), и когда, наконец, было продемонстрировано то самое платье, – без обмана, в высшей степени простое, но элегантное, – Лариса прикинула его на себя и замерла от восторга, – и когда она с сожалением опустила его на спинку стула: дешево – не дешево, а очевидно, что таких денег у нее просто нет, это для Марьяны, может быть, дешево, а для нее все, что выше зарплаты, уже запредельно, Марьяна, до этого как бы невзначай прикасавшаяся то к бедрам Ларисы, то к рукам, то к плечам, уже достаточно откровенно, однако и не слишком пока выходя за рамки дружеских отношений, задержала ее у зеркала, мягко полуобняв, и спокойно заглянула в глаза, будто через зрачки – до самого сердца.
– Ну что, берешь? – участливо спросила она.
– Боюсь, что не выйдет. А сколько это, если по-настоящему, стоит?
– Для тебя – нисколько, – еще участливее сказала Марьяна. Повела рукой по спине, и Лариса вдруг ощутила, какие у нее горячие и чуткие пальцы. Полыхнуло вдоль позвоночника телесным жаром. – Примерь, если хочешь. Я – помогу…
Вывернулись вперед малиновые упругие губы.
Лариса отступила на шаг и, точно девочка, высвободилась из объятий.
– Не надо… Прошу тебя… У меня не получится…
Ей было очень неловко.
А у Марьяны лицо сразу же стало высокомерным. Прорезалась вертикальная складка между бровями. Глаза превратились в два темно-прозрачных камня.
Она медленно опустила и снова подняла веки.
Будто зарубку сделала.
– Жаль, – искренне сказала она.
Больше ничего особенного, вроде бы, не произошло, но через день, в дождливую, типично петербургскую среду, позвонил на работу Георг, к чему Лариса, честно говоря, была не готова, и, против обыкновения не осведомившись, как у нее дела, как настроение и чем она вообще сейчас занимается, очень вежливо, так что не придерешься, но вместе с тем и с суховатой отстраненностью предупредил, что ему по работе надо уехать недели на две, на три, от силы – на месяц. Очень перспективная командировка, чрезвычайно ответственная. Так что до сентября, пожалуй, встретиться не удастся. Впрочем, я могу попросить Земекиса, если хочешь. Он тебя куда-нибудь сводит, поговорите друг с другом…
– Не надо, – после крохотной паузы отказалась Лариса. – Лучше прямо скажи: ты меня «сливаешь», я правильно понимаю?
– Кто знает, – так же прямо ответил Георг. – Может быть, когда-нибудь еще и увидимся…
Все завершилось как-то очень бесповоротно. Еще вчера она с увлечением строила обширные планы на август. Георг говорил что-то насчет поездки на озеро Селигер. Было бы здорово дня три-четыре пожить в палатках, половить рыбу, посидеть у костра, побродить по опушкам, наткнуться в листве на россыпь рдеющих подосиновиков, полюбоваться закатами, вдохнуть вместо выхлопов чистый прохладный воздух. Теперь ничего этого, конечно, не будет. Мурзик, Земекис, Марьяна также бесповоротно исчезли. Водомерки промчались по глади и – прыснули в укромные заводи. Праздник закончился. Она, как Золушка после бала, вернулась к себе на кухню. Отзвучал громоподобный бой последней секунды. Карета превратилась в тыкву, лошади – в крыс, сказочный волшебный наряд – в дешевое платье, годное лишь для того, чтобы в нем чистить картошку. Труднее всего, конечно, было переносить победное лицо Серафимы. Белела проседь в фиолетовых буклях, на щеках, как в лихорадке, горели искусственные румяна. Серафима была преисполнена сознанием собственной правоты и теперь, как стервятник, жаждала разлагающихся подробностей. А не получив их, поскольку Ларисе не то что там говорить, даже думать о случившемся было тягостно, поджала губы и при встречах теперь едва снисходила, чтобы здороваться. Она была оскорблена в своих лучших чувствах.
И немедленно ожила Ребиндер, наверное, тоже унюхав изменение ситуации. То держала себя с Ларисой строго официально: Прошу вас, Лариса Аркадьевна, благодарю вас, будьте любезны… – старалась вообще обращаться пореже, что, кстати, Ларису более чем устраивало. А теперь, будто в прежние времена, закатила грандиозный скандал по причине каких-то не сданных вовремя материалов. Окна в редакционной комнате вибрировали от истерии: Срываете выпуск номера!.. Вы что думаете, вы – на каком-то привилегированном положении!?. Никаких привилегий у вас нет и не будет!.. – Догадывалась, вероятно, чем можно задеть сильнее всего. Товарищ В. Н. Свентицкий, с которым они как раз в этот день встретились в коридоре, прошествовал мимо Ларисы, как мимо пустого места. Но тут хотя бы понятно: товарищ В. Н. Свентицкий и не обязан всех помнить.
В общем, намечались с Ребиндер в будущем крупные неприятности. И возвратившись в тот вечер домой с совершенно испорченным после скандальчика настроением, пожевав что-то из холодильника, посидев просто так и машинально вымыв посуду, немного прибравшись в квартире и размышляя, что не пора ли наконец взяться за генеральную стирку – сколько еще тянуть, простыни уже из корзины вываливаются, – Лариса вдруг, будто вкопанная, остановилась у полочки с телефоном и неожиданно для себя самой набрала номер Георга. Она не очень-то понимала, что ему скажет. Впрочем, не имело значения: одиннадцать длинных гудков ушли в загробную пустоту. Никаких признаков жизни они не вызвали. Пальцы побелели от напряжения, звон, наподобие комариного, лез в уши. Лариса, чтобы избавиться от него, затрясла головой. А может, она все выдумывает? А может, Георг и в самом деле уехал в командировку?
Однако, тут же, словно в наркотическом сне, ей представилось: распахнутые в сад окна, чириканье воробьев, перепархивающих с ветки на ветку, множество радостных светленьких акварелей на стенах, «алтайская роза» в вазочке, бокалы на тонких ножках. И наконец – сам Георг, взирающий на пробудившийся телефон. Вот он медленно поворачивается и светлые его глаза холодеют.
– Меня нет, – объясняет он своей новой знакомой. – Меня ни для кого нет. Я – в «карантине».
И протягивается к стене, чтобы выдернуть шнур из розетки.
– Разве нам сейчас кто-нибудь нужен?
Трубка, будто ящерица, выскользнула из ее пальцев. Было плохо, Лариса, точно по натянутой проволоке, прошла в комнату. Замерла в столбняке, припоминая, чем это она сегодня собиралась заняться? Бросился в глаза нежный венчик цветка на трельяже: пурпурные родинки, замшевые, будто из яичного порошка, тычинки. Орхидея по-прежнему демонстрировала поразительную жизнестойкость. Только сейчас это уже не казалось хорошим предзнаменованием. Нет-нет-нет, скорее – насмешкой прошлого над настоящим. О чем, собственно, этот цветок теперь будет напоминать?