Чтение онлайн

Разрушили великую страну,

Ударив в спину и пронзая сердце.

И коль спросить и пристальней вглядеться,

На чьи же плечи возложить вину?

А, впрочем, это долгий разговор.

Вопрос другой, не менее суровый:

Куда мы нынче устремляем взор

И что хотим от этой жизни «новой»?

Твердят нам: «Если прежней нет страны,

То нет былых ни сложностей, ни бренностей.

Сейчас иные мерки нам нужны.

У нас теперь переоценка ценностей!»

Переоценка, говорите вы?

А кто для нас настроил эти стенки?

Ведь от любых границ и до Москвы.

Уж если брать не с глупой головы,

Какие тут еще «переоценки»?!

Как в прошлом каждый в государстве жил?

Не все блестяще было, что ж, не скрою.

Диктат над нами безусловно был,

И «черный воронок» мелькал порою…

Да, было управленье силовое.

Теперь все это вовсе не секрет.

Но было же, но было и другое,

Чего сегодня и в помине нет!

Пусть цифры строги и немного сухи,

Но лезли круто диаграммы вверх.

То строилась страна после разрухи!

И за успехом вспыхивал успех!

Росла в плечах плотина Днепростроя,

Звенели сводки, как победный марш,

Кружились в песнях имена героев,

Турксиб летел в сиянии и зное,

Рос Комсомольск, Магнитка, Уралмаш!

Но вновь нам горло стиснула война.

Опять разруха и опять работа!

Но снова вспыхнул свет за поворотом:

И вновь, как в сказке, выросла страна!

Ну а теперь какими же мы стали?

Ведь в прошлом, бурно двигаясь вперед,

Мы из разрухи родину вздымали,

А нынче просто все наоборот!

А нынче, друг мой, сердцем посмотри:

Страшась в бою открытых с нами схваток,

Противники коварно, изнутри

Вонзили нам ножи между лопаток.

Сперва, собравшись на краю земли,

К взрывчатке тайно приложили жало,

А после: трах! И к черту разнесли,

И родины былой – как не бывало!

И все, что люди прежде воздвигали,

И чем мы все гордились столько лет,

Разрушили, снесли, позакрывали,

Разграбили державу и… привет!

И на глазах буквально у народа

Все то, что создавалось на века,

Плотины, шахты, фабрики, заводы, –

Практически спустили с молотка!

Возможно ль, впав в осатанелый раж,

Буквально все и растащить, и слопать?!

И можно ль честно деньги заработать,

Чтобы купить аж целый Уралмаш?!

А ведь купил! Нашелся скромный «гений».

Раз деньги есть, то и нахальство есть!

А Уралмаш – лишь часть его владений,

А всех богатств, пожалуй, и не счесть!

Когда же всем нам истина откроется,

Что мы идем практически ко дну,

Коль педагоги по помойкам роются,

А те, с кем даже власть уже не борется,

Спокойно грабят целую страну!

«Переоценка», говорите вы?

Вы к нищенству уже спустили планку.

Историю России и Москвы, –

Все вывернули нынче наизнанку!

Мол, Русь тупа, культура нам лишь снится,

Науки нет совсем, а потому

Нам якобы уж нечем и гордиться,

А чтобы хоть чего-нибудь добиться,

Должны мы раболепно поклониться

Любому заграничному дерьму!

Жизнь рушится и к черту рассыпается.

Ну вот и вся «переоценка ценностей»!

И если молвить без вранья и лености,

То чепуха же просто получается!

И, может, лучше в самом же начале

Признать провалом совершенный путь.

И то, что мы недавно отрицали,

Свергали и ругательски ругали,

Вновь нынче с благодарностью вернуть?!

Однажды парком в предзакатный час

Шла женщина неспешно по дороге.

Красавица и в профиль, и в анфас,

И в глубине зеленоватых глаз –

Одна весна и никакой тревоги.

Была она как ветер молода,

И, видимо, наивна до предела,

Иначе б непременно разглядела

Три тени за кустами у пруда.

Не всем, видать, предчувствие дано.

Тем паче если не было примеров

Чего-то злого. В парке не темно,

И шла она уверенно в кино

Без всяческих подруг и кавалеров.

Но быть в кино ей, видно, не судьба:

Внезапно с речью остроэкзотичной

Шагнули к ней три здоровенных лба

С нацеленностью явно эротичной.

Один промолвил, сплюнув сигарету:

«Она – моя! И споров никаких!»

Другой: «Ну нет! Я сам сожру конфету!»

А третий хмыкнул: «Мы красотку эту

По-дружески разделим на троих!»

Закат погас, и в парке стало хмуро.

Вдали сверкнули россыпи огней…

«Ну, хватит! Брось таращиться как дура!

Ступай сюда в кусты!» И три фигуры,

Дыша спиртным, придвинулись плотней.

«Ребята, что вы?!»… Голос замирает,

А трое смотрят хмуро как сычи.

«Вы шутите? Ну что вас раздирает?!» –

«Мы шутим? Да серьезней не бывает!

Снимай же все, что надо, и молчи!»

Один дохнул: «Заспоришь – придушу!

Сейчас исполнишь все, что нам угодно!

Чтоб выжить – покажи, на что способна!»

Она вздохнула: «Ладно… Покажу!»

Неторопливо сбросила жакетку

И первому, уже без лишних фраз,

Ребром ладони яростно и метко

По горлу – словно сталью: раз! И раз!

И вновь – удар! «Теперь души, скотина!»

И тут буквально чудо наяву:

Почти со шкаф величиной, мужчина

Как сноп мгновенно рухнул на траву!

Другой, взревев, рванулся к ней навстречу,

Но тут – прием и новый взмах рукой!

И вот уже второй за этот вечер

Как бык уткнулся в землю головой…

А третий, зло зубами скрежеща

И целясь впиться в горло пятернею,

Вдруг резко вырвал нож из-под плаща

И прыгнул кошкой с бранью беспощадною.

Она же резко вымолвила: «Врешь!»

И, сжавшись, распрямилась как пружина.

И вот, роняя зазвеневший нож,

На землю третий грохнулся детина.

И тут, покуда, ползая ужом,

Они стонали, мучаясь от боли,

Она, как вспышка воплощенной воли,

Шагнула к ним с подобранным ножом.

«Ну что, мерзавцы? Отвечайте, что?!

Насильничать решили? Дескать, сила?

Скажите же спасибо мне за то,

Что я вам жизни нынче сохранила!

Сейчас я вновь в кинотеатр иду,

А ровно через два часа – обратно.

Однако же прошу иметь в виду:

Чтоб даже духу вашего в саду

Здесь просто близко не было. Понятно?!

А притаитесь где-то за кустом,

Тогда, клянусь, что я на этом месте

Лишу вас вашей жеребячьей чести

Вот этим самым вашим же ножом!

А если ж вдруг найдете пистолет,

Намного хлеще сыщете ответ:

Ведь я кладу почти что пулю в пулю

И рисковать вам даже смысла нет!»

Чуть улыбнувшись, строго посмотрела,

Губной помадой освежила рот,

Неторопливо кофточку надела

И легким шагом двинулась вперед.

Шла женщина спокойно и упрямо,

И строгий свет горел в ее глазах,

А сзади три насильника и хама,

Рыча от боли, корчились в кустах…

О, люди! В жизни трудно все предвидеть!

И все-таки не грех предупредить

Мужчин, способных женщину обидеть

И даже силу где-то применить:

Чтить женщину есть множество причин:

Когда умом, да и силенкой тоже

Она сегодня часто стоить может

И двух, и трех, и пятерых мужчин!

Пришли друзья. Опять друзья пришли!

Ну как же это славно получается:

Вот в жизни что-то горькое случается,

И вдруг – они! Ну как из-под земли!

Четыре честно-искренние взора,

Четыре сердца, полные огня.

Четыре благородных мушкетера,

Четыре веры в дружбу и в меня!

Меня обидел горько человек,

В которого я верил бесконечно.

Но там, где дружба вспыхнула сердечно,

Любые беды – это не навек!

И вот стоят четыре генерала,

Готовые и в воду, и в огонь!

Попробуй подлость подкрадись и тронь,

И гнев в четыре вскинется кинжала.

Их жизнь суровей всякой строгой повести.

Любая низость – прячься и беги!

Перед тобой четыре друга совести

И всякой лжи четырежды враги!

Пусть сыплет зло без счета горсти соли,

Но если рядом четверо друзей

И если вместе тут четыре воли,

То, значит, сердце вчетверо сильней!

И не свалюсь я под любою ношею,

Когда на всех и радость, и беда.

Спасибо вам за все, мои хорошие!

И дай же бог вам счастья навсегда!

За каждый букет и за каждый цветок

Я людям признателен чуть не до гроба.

Люблю я цветы! Но средь них особо

Я эту вот розу в душе сберег.

Громадная, гордая, густо-красная,

Благоухая, как целый сад,

Стоит она, кутаясь в свой наряд,

Как-то по-царственному прекрасная.

Ее вот такою взрастить сумел,

Вспоив голубою водой Севана,

Солнцем и песнями Еревана,

Мой жизнерадостный друг Самвел.

Девятого мая, в наш день солдатский,

Спиной еще слыша гудящий ИЛ,

Примчался он, обнял меня по-братски

И это вот чудо свое вручил.

Сказал: – Мы немало дорог протопали,

За мир, что дороже нам всех наград,

Прими же цветок как солдат Севастополя

В подарок от брестских друзей-солдат.

Прими, дорогой мой, и как поэт

Этот вот маленький символ жизни,

И в память о тех, кого с нами нет,

Чьей кровью окрашен был тот рассвет –

Первый военный рассвет Отчизны. –

Стою я и словно бы онемел…

Сердце вдруг сладкой тоскою сжало.

Ну, что мне сказать тебе, друг Самвел?!

Ты так мою душу сейчас согрел,

Любого «спасибо» здесь будет мало!

Ты прав: мы немало прошли с тобой,

И все же начало дороги славы –

У Бреста. Под той крепостной стеной,

Где принял с друзьями ты первый бой,

И люди об этом забыть не вправе!

Чтоб миру вернуть и тепло, и смех,

Вы первыми встали, голов не пряча,

А первым всегда тяжелее всех

Во всякой беде, а в войне – тем паче!

Мелькают рассветы минувших лет,

Словно костры у крутых обочин.

Но нам ли с печалью смотреть им вслед?!

Ведь жаль только даром прошедших лет,

А если с толком – тогда не очень!

Вечер спускается над Москвой,

Мягко долив позолоты в краски,

Весь будто алый и голубой,

Праздничный, тихий и очень майский.

Но вот в эту вешнюю благодать

Салют громыхнул и цветисто лопнул,

Как будто на звездный приказ прихлопнул

Гигантски-огненную печать.

То гром, то минутная тишина,

И вновь, рассыпая огни и стрелы,

Падает радостная волна,

Но ярче всех в синем стекле окна –

Пламенно-алый цветок Самвела!

Как маленький факел горя в ночи,

Он словно растет, обдавая жаром.

И вот уже видно, как там, в пожарах,

С грохотом падают кирпичи,

Как в зареве вздыбленном, словно конь,

Будто играя со смертью в жмурки,

Отважные, крохотные фигурки,

Перебегая, ведут огонь.

И то, как над грудой камней и тел,

Поднявшись навстречу свинцу и мраку,

Всех, кто еще уцелеть сумел,

Бесстрашный и дерзкий комсорг Самвел

Ведет в отчаянную атаку.

Но, смолкнув, погасла цветная вьюга,

И скрылось видение за окном.

И только горит на столе моем

Пунцовая роза – подарок друга.

Горит, на взволнованный лад настроив,

Все мелкое прочь из души гоня,

Как отблеск торжественного огня,

Навечно зажженного в честь героев!

Я правду собираю по частицам,

Как каменщик, что строит этажи.

Ищу ее, крупицу за крупицей,

В густых завалах хитрости и лжи.

Есть люди, что картины собирают,

Другие – книги ищут и хранят;

Те марки или пленки покупают,

А эти все, буквально все подряд.

А я, точа, как говорится, перья

И веря, что лишь истина права,

Всю жизнь ищу сердечное доверье

И честные, правдивые слова.

Все сущее, как трепетную повесть,

Я мерю меркой выстраданных дней.

А эту мерку называют Совесть,

И все живое сходится на ней!

Возможно, рок подобное творит,

Но если Совесть в ком-нибудь созреет

И он отважно правду говорит,

То в нем вдруг словно лампочка горит

И весь он даже внешне хорошеет!

И наших чувств недолговечен век.

Все, говорят, на свете быстротечно,

Но счастье может длиться целый век,

Когда с тобою рядом человек,

Которому ты веришь бесконечно.

И как мне горько, если мой знакомый

Иль где-то, может статься, даже друг

Начнет о чем-то говорить и вдруг

Солжет спокойно и почти весомо.

А я от лжи мучительно страдаю,

Но вот стесняюсь обличить его.

И так бывает стыдно за него

И за себя, что это позволяю…

А собеседник, видя, что идет

Любая ложь, коль я не возражаю,

Порой еще напористее врет,

И спорить бесполезно. Понимаю.

Но как же остро хочется порою,

Устав от лжи бесчувственно-пустой,

Пробыть хоть час с открытою душой,

Где, словно луч с хрустальною водою,

Сверкает правда рыбкой золотой!

Ну каким ты владеешь секретом?

Чем взяла меня и когда?

Но с тобой я всегда, всегда:

Днем и ночью, зимой и летом!

Площадями ль иду большими

Иль за шумным сижу столом,

Стоит мне шепнуть твое имя –

И уже мы с тобой вдвоем.

Когда радуюсь или грущу я

И когда обиды терплю,

И в веселье тебя люблю я,

И в несчастье тебя люблю.

Даже если крепчайше сплю,

Все равно я тебя люблю!

Говорят, что дней круговерть

Настоящих чувств не тревожит.

Говорят, будто только смерть

Навсегда погасить их может.

Я не знаю последнего дня,

Но без громких скажу речей:

Смерть, конечно, сильней меня,

Но любви моей не сильней.

И когда мой звонок пробьет

И окончу я путь земной,

Знай: любовь моя не уйдет,

А останется тут, с тобой.

Подойдет без жалоб и слез

И незримо для глаз чужих,

Словно верный и добрый пес,

На колени положит нос

И свернется у ног твоих.

Если друг твой в словесном споре

Мог обиду тебе нанести,

Это горько, но это не горе,

Ты потом ему все же прости.

В жизни всякое может случиться,

И, коль дружба у вас крепка,

Из-за глупого пустяка

Ты не дай ей зазря разбиться.

Если ты с любимою в ссоре,

А тоска по ней горяча,

Это тоже еще не горе,

Не спеши, не руби с плеча.

Пусть не ты явился причиной

Той размолвки и резких слов.

Встань над ссорою, будь мужчиной!

Это все же твоя любовь.

В жизни всякое может случиться,

И коль ваша любовь крепка,

Из-за глупого пустяка

Ты не должен ей дать разбиться.

И, чтоб после себя не корить

В том, что сделал кому-то больно,

Лучше добрым на свете быть,

Злого в мире и так довольно.

Но в одном лишь не отступай:

На разрыв иди, на разлуку,

Только подлости не прощай

И предательства не прощай

Никому: ни любимой, ни другу!

Трепетным песенно-звонким утром

Птиц заглушает то рык, то вой.

Это меж Гангом и Брахмапутрой

В джунглях кипит беспощадный бой.

Нет, тут не даром нарушен мир!

Взгляды и зубы здесь злее бритвы.

Нынче схватились в смертельной битве

Барс чернозвездный и хитрый тигр.

Разный барсы бывают в джунглях.

Но каждый запомнил тут как наказ:

Что легче горячие слопать угли,

Чем этого барса задеть хоть раз.

О, как он красив в золотистой шкуре,

Черные звезды по всей спине!

Он добр. И от чьей-то кусачей дури

На шалость вовек не ответит бурей,

Не тронет ни в гневе, ни в злой грызне.

Однако не дай бог его обидеть

Хоть пулей, хоть раною от зубов!

Ответа тут просто нельзя предвидеть,

Он будет яростен, и суров.

Он в битве бесстрашен. Но разве странно,

Что, раненный, если минует смерть,

Он будет все помнить, и все терпеть,

И втайне зализывать молча раны.

Он будет отныне как сгусток мести,

Стальною пружиной в лесной глуши.

В чем дело? Возможно, здесь слиты вместе

И гнев, и особое чувство чести,

И гордое пламя его души?!

Кто б ни был тот враг: человек или зверь –

Два грозных огня его не забудут

И всюду искать непременно будут

Ценою буквально любых потерь!

И враг, будь сильней он хоть в сотню раз,

Ему все равно не уйти от мести!

От острых клыков оскорбленной чести,

От гнева в прищуре зеленых глаз!

И кто б ни свалил его в черном зле,

Он будет, сжав когти и все терпенье,

Искать оскорбителя и во мгле,

И днем, и в предгорьях, и на земле,

Пока, наконец, не свершит отмщенья!

Поэтому все, кто хитры и мудры:

Ни люди, ни хищники никогда

Повсюду от Ганга до Брахмапутры

Не смеют ему причинить вреда!

А если безумец решит сразиться,

Тогда будет только один ответ:

Тому, кто напал, все равно не скрыться!

Держись, оскорбитель! Дрожи, убийца,

Барс чернозвездный шагнул на след!

Хозяин погладил рукою

Лохматую рыжую спину:

– Прощай, брат! Хоть жаль мне, не скрою,

Но все же тебя я покину. –

Швырнул под скамейку ошейник

И скрылся под гулким навесом,

Где пестрый людской муравейник

Вливался в вагоны экспресса.

Собака не взвыла ни разу,

И лишь за знакомой спиною

Следили два карие глаза

С почти человечьей тоскою.

Старик у вокзального входа

Сказал: – Что? Оставлен, бедняга?

Эх, будь ты хорошей породы…

А то ведь простая дворняга!

Огонь над трубой заметался,

Взревел паровоз что есть мочи,

На месте, как бык, потоптался

И ринулся в непогодь ночи.

В вагонах, забыв передряги,

Курили, смеялись, дремали…

Тут, видно, о рыжей дворняге

Не думали, не вспоминали.

Не ведал хозяин, что где-то

По шпалам, из сил выбиваясь,

За красным мелькающим светом

Собака бежит задыхаясь!

Споткнувшись, кидается снова,

В кровь лапы о камни разбиты,

Что выпрыгнуть сердце готово

Наружу из пасти раскрытой!

Не ведал хозяин, что силы

Вдруг разом оставили тело

И, стукнувшись лбом о перила,

Собака под мост полетела…

Труп волны снесли под коряги…

Старик! Ты не знаешь природы:

Ведь может быть тело дворняги,

А сердце – чистейшей породы!

На старой осине в глуши лесной

Жил леший, глазастый и волосатый.

Для лешего был он еще молодой –

Лет триста, не больше. Совсем незлой,

Задумчивый, тихий и неженатый.

Однажды у Черных болот, в лощине,

Увидел он девушку над ручьем –

Красивую, с полной грибной корзиной

И в ярком платьице городском.

Видать, заблудилась. Стоит и плачет.

И леший вдруг словно затосковал…

Ну как ее выручить? Вот задача!

Он спрыгнул с сучка и, уже не прячась,

Склонился пред девушкой и сказал:

– Не плачь! Ты меня красотой смутила.

Ты – радость! И я тебе помогу! –

Девушка вздрогнула, отскочила,

Но вслушалась в речи и вдруг решила:

«Ладно. Успею еще! Убегу!»

А тот протянул ей в косматых лапах

Букет из фиалок и хризантем.

И так был прекрасен их свежий запах,

Что страх у девчонки пропал совсем…

Свиданья у девушки в жизни были.

Но если по-честному говорить,

То, в общем, ей редко цветы дарили

И радостей мало преподносили,

Больше надеялись получить.

А леший промолвил: – Таких обаятельных

Глаз я нигде еще не встречал! –

И дальше, смутив уже окончательно,

Тихо ей руку поцеловал.

Из мха и соломки он сплел ей шляпу.

Был ласков, приветливо улыбался.

И хоть и не руки имел, а лапы,

Но даже «облапить» и не пытался.

Донес ей грибы, через лес провожая,

В трудных местах впереди идя,

Каждую веточку отгибая,

Каждую ямочку обходя.

Прощаясь у вырубки обгоревшей,

Он грустно потупился, пряча вздох.

А та вдруг подумала: «Леший, леший,

А вроде, пожалуй, не так и плох!»

И, пряча смущенье в букет, красавица

Вдруг тихо промолвила на ходу:

– Мне лес этот, знаете, очень нравится,

Наверно, я завтра опять приду! –

Мужчины, встревожьтесь! Ну кто ж не знает,

Что женщина, с нежной своей душой,

Сто тысяч грехов нам простит порой,

Простит, может, даже ночной разбой!

Но вот невнимания не прощает…

Вернемся же к рыцарству в добрый час

И к ласке, которую мы забыли,

Чтоб милые наши порой от нас

Не начали бегать к нечистой силе!

Ну зачем, ну зачем нам с тобою ссориться?

Ведь от споров, амбиций и глупых ссор

Ничего-то хорошего не построится,

А останется только словесный сор.

Ну пускай бы мы глупыми оба были,

Так ведь признаков тупости вроде нет,

Или, скажем, друг друга б мы не любили,

Так ведь любим, и, кстати, уж сколько лет!

Да, всем хочется быть на земле любимыми.

Но большое ведь следует сберегать.

Я уверен: чтоб быть до конца счастливыми,

Надо быть терпеливыми и терпимыми,

Не стремясь ни скомандовать, ни подмять.

Кто сказал, что любовь – только свет и краски,

Счастье встреч и большие, как мир, слова,

Что любовь – только нежно-хмельные ласки,

От которых, как в праздник, звенит голова?!

Да, все верно. Но в самом большом деянии

Важен труд и упорство. И я не шучу.

В чувствах тоже есть умное созидание,

Где возводится замок кирпич к кирпичу.

И чем глупо острить или спорить грозно,

Лучше строить прекрасное непрестанно.

Потому что любить никогда не рано

И тем паче нигде никогда не поздно!