Чтение онлайн

Какие б ни грозили горести

И где бы ни ждала беда,

Не поступайся только совестью

Ни днем, ни ночью, никогда!

И сколько б ни манила праздными

Судьба тропинками в пути,

Как ни дарила бы соблазнами –

Взгляни на все глазами ясными

И через совесть пропусти.

Ведь каждый, ну буквально каждый,

Коль жить пытался похитрей,

Встречался в жизни не однажды

С укором совести своей.

В любви для ласкового взгляда

Порой так хочется солгать,

А совесть морщится: – Не надо! –

А совесть требует молчать.

А что сказать, когда ты видишь,

Как губят друга твоего?!

Ты все последствия предвидишь,

Но не предпримешь ничего.

Ты ищешь втайне оправданья,

Причины, веские слова,

А совесть злится до отчаянья:

– Не трусь, покуда я жива!

Живет она и в час, когда ты,

Решив познать иную новь,

Бездумно или виновато,

Как пса бездомного куда-то,

За двери выставишь любовь.

Никто тебе не помешает,

И всех уверишь, убедишь,

А совесть глаз не опускает,

Она упрямо уличает

И шепчет: – Подлое творишь!

Стоит она перед тобою

И в час, когда, войдя во вкус,

Ты вдруг задумаешь порою

Урвать не самый честный кус.

Вперед! Бери и не робей!

Ведь нет свидетельского взгляда!

А совесть сердится: – Не надо! –

А совесть требует: – Не смей!

Мы вправе жить не по приказу

И выбирать свои пути.

Но против совести ни разу,

Вот тут хоть режьте, скажем сразу,

Нельзя, товарищи, идти!

Нельзя ни в радости, ни в горести,

Ни в зной и ни в колючий снег.

Ведь человек с погибшей совестью

Уже никто. Не человек!

Сегодня – кибернетика повсюду.

Вчерашняя фантастика – пустяк!

А в будущем какое будет чудо?

Конечно, точно утверждать не буду,

Но в будущем, наверно, будет так:

Исчезли все болезни человека.

А значит, и лекарства ни к чему!

А для духовных радостей ему

Открыт особый магазин-аптека.

Какая б ни была у вас потребность

Он в тот же миг откликнуться готов:

– Скажите, есть у вас сегодня нежность?

– Да,с добавленьем самых теплых слов!

– А мне бы счастья, бьющего ключом!

– Какого вам: на месяц? на года?

– Нет, мне б хотелось счастья навсегда!

– Такого нет. Но через месяц ждем!

– А я для мужа верности прошу!

– Мужская верность? Это,право, сложно…

Но ничего. Я думаю, возможно.

Не огорчайтесь. Я вам подыщу.

– А мне бы капель трепета в крови.

Я – северянин, человек арктический.

– А мне – флакон пылающей любви

И полфлакона просто платонической!

– Мне против лжи нельзя ли витамин?

– Пожалуйста, и вкусен, и активен!

– А есть для женщин «Антиговорин»?

– Есть. Но пока что малоэффективен…

– А покоритель сердца есть у вас?

– Да. Вот магнит. Его в кармашке носят.

Любой красавец тут же с первых фраз

Падет к ногам и женится на вас

Мгновенно. Даже имени не спросит.

– А есть «Антискандальная вакцина»?

– Есть, в комплексе для мужа и жены:

Жене – компресс с горчицей, а мужчине

За час до ссоры – два укола в спину

Или один в сидячью часть спины…

– Мне «Томный взгляд» для глаз любого цвета!

– Пожалуйста! По капле перед сном.

– А мне бы страсти…

– Страсти – по рецептам!

Страстей и ядов так не выдаем!

– А мне вон в тех коробочках хотя бы,

«Признания в любви»! Едва нашла!

– Какое вам: со свадьбой иль без свадьбы?

– Конечно же, признание со свадьбой.

Без свадьбы хватит! Я уже брала!..

– А как, скажите, роды облегчить?

– Вот порошки. И роды будут гладки.

А вместо вас у мужа будут схватки.

Вы будете рожать, а он – вопить.

Пусть шутка раздувает паруса!

Но в жизни нынче всюду чудеса!

Как знать, а вдруг еще при нашем веке

Откроются такие вот аптеки?!

Мне так всегда хотелось верить в Бога!

Ведь с верой легче все одолевать:

Болезни, зло, и если молвить строго,

То в смертный час и душу отдавать…

В церквах с покрытых золотом икон,

Сквозь блеск свечей и ладан благовонный

В сияньи нимба всемогущий ОН

Взирал на мир печальный и спокойный.

И вот, кого ОН сердцем погружал

В святую веру с лучезарным звоном,

Торжественно и мудро объяснял,

Что мир по Божьим движется законам.

В Его руце, как стебельки травы, –

Все наши судьбы, доли и недоли.

Недаром даже волос с головы

Упасть не может без Господней воли!

А если так, то я хочу понять

Первопричину множества событий:

Стихий, и войн, и радостных открытий,

И как приходят зло и благодать?

И в жажде знать все то, что не постиг,

Я так далек от всякого кощунства,

Что было б, право, попросту безумство

Подумать так хотя бы и на миг.

Он создал весь наш мир. А после всех –

Адама с Евой, как венец созданья.

Но, как гласит Священное писанье,

Изгнал их вон за первородный грех.

Но если грех так тягостен Ему,

Зачем ОН сам их создал разнополыми

И поселил потом в Эдеме голыми?

Я не шучу, я просто не пойму.

А яблоко в зелено-райской куще?

Миф про него – наивней, чем дитя.

Ведь ОН же всеблагой и всемогущий,

Все знающий вперед и вездесущий

И мог все зло предотвратить шутя.

И вновь и вновь я с жаром повторяю,

Что здесь кощунства не было и нет.

Ведь я мечтал и до сих пор мечтаю

Поверить сердцем в негасимый свет.

Мне говорят: – Не рвись быть слишком умным,

Пей веру из Божественной реки. –

Но как, скажите, веровать бездумно?

И можно ль верить смыслу вопреки?

Ведь если это правда, что вокруг

Все происходит по Господней воле,

Тогда откуда в мире столько мук

И столько горя в человечьей доле?

Когда нас всех военный смерч хлестал

И люди кров и головы теряли,

И гибли дети в том жестоком шквале,

А ОН все видел? Знал и позволял?

Ведь «Волос просто так не упадет…»

А тут-то разве мелочь? Разве волос?

Сама земля порой кричала в голос

И корчился от муки небосвод.

Слова, что это – кара за грехи,

Кого всерьез, скажите, убедили?

Ну хорошо, пусть взрослые плохи,

Хоть и средь них есть честны и тихи,

А дети? Чем же дети нагрешили?

Кто допускал к насилью палачей?

В чью пользу было дьявольское сальдо,

Когда сжигали заживо детей

В печах Треблинки или Бухенвальда?!

И я готов, сто раз готов припасть

К ногам того мудрейшего святого,

Кто объяснит мне честно и толково,

Как понимать Божественную власть?

Любовь небес и – мука человечья.

Зло попирает грубо благодать.

Ведь тут же явно есть противоречье,

Ну как его осмыслить и понять?

Да вот хоть я. Что совершал я прежде?

Какие были у меня грехи?

Учился, дрался, сочинял стихи,

Порой курил с ребятами в полъезде.

Когда ж потом в трагическую дату

Фашизм занес над Родиною меч,

Я честно встал, чтоб это зло пресечь,

И в этом был священный долг солдата.

А если так, и без Всевышней воли

И волос с головы не упадет,

За что тогда в тот беспощадный год

Была дана мне вот такая доля?

Свалиться в двадцать в черные лишенья,

А в небе – все спокойны и глухи,

Скажите, за какие преступленья?

И за какие смертные грехи?!

Да, раз выходит, что без Высшей воли

Не упадет и волос с головы,

То тут права одна лишь мысль, увы,

Одна из двух. Одна из двух, не боле:

ОН добр, но слаб и словно бы воздушен

И защитить не в силах никого.

Или жесток, суров и равнодушен,

И уповать нелепо на Него!

Я в Бога так уверовать мечтаю

И до сих пор надежду берегу.

Но там, где суть вещей не понимаю –

Бездумно верить просто не могу.

И если с сердца кто-то снимет гири

И обрету я мир и тишину,

Я стану самым верующим в мире

И с веры той вовеки не сверну!

Мысль о том, что нельзя никогда грешить,

Знают все континенты и все народы.

Это так. Но, однако, пора спросить:

Почему же так нравиться всем грешить?

И так странно устроен закон природы?

Вот, к примеру: грешно ли курить табак?

Да, курение – зло. В этом нет сомненья!

Но тогда почему кто-то сделал так,

Что куренье приятнее некуренья?

Ну, а хмель? Это чуть ли не сатана!

Это – грех и опасность ого какая!

А Природа – нам мать! Почему ж она

Все устроила так, что стакан вина

Нам намного приятней стакана чая?

Ну, а что до любви и ее утех,

Так ведь мы чуть не с юности понимаем,

Что как раз вот за этот-то самый грех

Наши предки навеки расстались с раем.

Ну, а кто изобрел эти все наслажденья?

Не Природа ли с мудрой своей главой?

И вели она, только махни рукой –

Все на секс бы взирали почти с презреньем.

Ведь понятно, что, если блаженства нет –

Не нужны ни объятья, ни поцелуи.

И ослабь, скажем, дама на миг корсет –

Кавалеры кидались бы врассыпную!

Шутка – шуткой. Но если всерьез сказать,

То Природа сама нам вручила страсти.

Значит, это в ее абсолютно власти:

Что позволить нам всем и чего не дать?!

Ужас в том, что едва ли не навсегда

Плюс и минус смешались невероятно.

Ведь грешить почему-то всегда приятно,

А творить благородное – скукота.

Мы творим только то, что дано творить,

Ибо мы у Природы всего лишь дети.

Ну, а если грешим мы порой на свете,

То кого же за эти грехи винитиь?!

Верить можно лишь в то, что всегда понятно.

В непонятное как же возможно верить?

Непонятное, правда, порой занятно,

Только все-таки это – глухие двери.

Вот никак не пойму: почему, зачем

Божьим силам угоден лишь раб скорбящий,

Раб, повсюду о чем-то всегда молящий,

Уступающий в страхе всегда и всем?

Отчего возвеличен был в ранг святого

Тот, кто где-нибудь схимником век влачил,

Кто постами себя изнурял сурово

И в молитвах поклоны бессчетно бил?

Он не строил домов, не мостил дороги,

Он не сеял хлебов, не растил детей

И за чьи-либо горести и тревоги

Не платился в борьбе головой своей.

Он молился. Все правильно. Но молиться

Много легче, чем молотом в кузне бить,

Плавить сталь иль сосны в тайге валить.

Нет, молиться – не в поте лица трудиться!

Но в святые возвысили не того,

Кто весь век был в труде и соленой влаге,

А того, не свершившего ничего

И всю жизнь говорившего лишь о благе.

И правдиво ль Писание нам гласит,

Что повсюду лишь тот и отмечен Богом,

Кто склоняется ниц пред Его порогом

И в молитвах Ему постоянно льстит?!

Бог – есть Бог. Он не может быть людям равным,

Уподобясь хоть в чем-нибудь их судьбе.

Разве может он быть по-людски тщеславным

И вдыхать фимиам самому себе?!

И оттуда – из гордого великолепья

Я не верю тому, что в людских глазах

С удовольствием видит ОН Божий страх

И униженно-жалкое раболепье!

И никак не могу я постичь душой,

Почему и в былом, и при нашем времени

Жизнь мерзавцев, как правило, – рай земной,

А порядочным – вечно щелчки по темени?!

И коль ведомо Богу всегда о том,

Что свершится у нас на земле заране,

Почему ОН не грянет святым огнем

По жулью, подлецам и по всякой дряни?!

Да, согласен: ОН есть. Но иной, наверно,

И не все, может статься, в Его руках,

Значит, биться со всем, что черно и скверно,

Надо нам. Нам самим, на свой риск и страх.

Да и надо ль, чтоб лезли в глаза и уши

Жар свечей, песнопенья и блеск кадил?

Бог не жаждет торжеств, не казнит, не рушит.

Пусть Он вечно живет только в наших душах,

Где учил бы труду и любви учил.

Жить по совести – это и есть – прекрасно.

И действительно честным не слыть, а быть,

И со всякой нечистью биться страстно –

Вот такое мне очень и очень ясно,

И такому я вечно готов служить!

Мой друг! И вблизи, и в любой дали

Запомни хорошее, звонкое слово:

Есть город под небом Московской земли

С лирическим именем – Одинцово.

Зимою в снегах, а весной в листве,

С лугами, рекой и сосновым бором

Стоит он, спиной прислонясь к Москве,

И смотрит на запад спокойным взором.

В историю вписано красной строкой,

Как правил в Москве по веленью сердец

Надежда отечества – Дмитрий Донской,

И был у него всегда под рукой

Любимый боярин Андрей Одинец.

И вот за любовь и за то, что ни разу

Не гнул пред врагами в боях головы,

Пожалован был он великим князем

Деревней на западе от Москвы.

А грамота князя и мудрое слово

Вовек нерушимы. На том конец!

И если хозяин селу Одинец,

То, значит, и зваться ему – Одинцово!

И двинулось дело упрямо в рост

При жизни достойнейшей и неброской.

Процесс этот сложен, и мудр, и прост,

И вот Одинцово – уже форпост

Упорства и славы земли Московской!

Припомните: смуту и боль земли

В страстях и пожарах, как в лютой пасти,

Когда вдруг Лжедмитрии к нам пришли

Под стягами польско-литовской власти.

Но долго ль царить на земле моей

Могли те поляки и те литовцы?!

Гнев бурно прошел по России всей,

И первыми стали их гнать взашей

Все те же отважные одинцовцы!

И слово «форпост» не трезвон, а суть,

Тут воля, стоящая непреклонно.

Припомните: где заступили путь

Безжалостным ордам Наполеона?!

Да, здесь, как седьмой, как девятый вал,

Лупили врагов всех мастей и видов

То Дорохов – доблестный генерал,

А то легендарный Денис Давыдов!

И, прежде чем встретить у Бородино,

Стремились вот здесь днем и ночью биться

И вдрызг ощипали ту злую птицу

С когтями железными заодно!

И, видя всем сердцем насквозь французов,

Под немощью пряча свой острый ум,

Сидел здесь над планами сам Кутузов,

Исполненный гордо-высоких дум!

А раньше, предвидя, быть может, пушки

И подлости пылкой душой грозя,

В Захарове юный великий Пушкин

Писал свои вирши, перо грызя.

Шли годы. И вот, как по злому слову,

Фашизм свой стальной обнажил оскал.

Он яростно пер. Он гремел, но встал

Вот тут – возле подступов к Одинцову!

Да, встал. И уже – ни фанфар, ни трюков,

Ни даже случайных побед хотя б!

Не зря ж учредил здесь свой главный штаб

Победоносный Георгий Жуков!

И пусть все успехи еще далеки,

Но в сердце победы уже отмечены

Отсюда: с полоски Москвы-реки

До Эльбы и Одера, до неметчины!

Торопится время за годом год

С проблемами, спорами, вдохновеньем,

Живет в Одинцове живой народ,

Готовый к труду и любым сраженьям.

А как же иначе?! Ведь всякий год

Тут рядом отважники и отличники:

С бесстрашным танкистом – лихой пилот,

А возле ракетчиков – пограничники.

А мирные жители? Вновь и вновь

Скажу: жизнь звенит! И добавлю снова:

Кто верует в искренность и любовь –

Прошу вас пожаловать в Одинцово!

И в праздничный день мы поднимем тост

За совесть, за правду и ветер хлесткий,

За город бесстрашия. За форпост

Свободы и славы земли Московской!

За битвы, за песни, за все дерзания

О, мой Севастополь, ты мне, как сыну,

Присвоил сегодня высокое звание

Почетного гражданина.

Мы спаяны прочно, и я говорю:

Той дружбе навеки уже не стереться.

А что я в ответ тебе подарю?

Любви моей трепетную зарю

И всю благодарность сердца!

Пусть годы летят, но в морском прибое,

В горячих и светлых сердцах друзей,

В торжественном мужестве кораблей,

В листве, что шумит над Сапун-горою,

И в грохоте музыки трудовой,

И в звоне фанфар боевых парадов

Всегда будет жить, Севастополь мой,

Твой друг и поэт Эдуард Асадов!

Я живу в Севастополе. В бухте Омега,

Там, где волны веселые, как дельфины,

На рассвете, устав от игры и бега,

Чуть качаясь, на солнышке греют спины…

Небо розово-синим раскрылось зонтом,

Чайки, бурно крича, над водой снуют,

А вдали, пришвартованы к горизонту,

Три эсминца и крейсер дозор несут.

Возле берега сосны, как взвод солдат,

Чуть качаясь, исполнены гордой пластики,

Под напористым бризом, построясь в ряд,

Приступили к занятию по гимнастике.

Синева с синевой на ветру сливаются,

И попробуй почувствовать и понять,

Где небесная гладь? Где морская гладь?

Все друг в друге практически растворяется.

Ах, какой нынче добрый и мирный день!

Сколько всюду любви, красоты и света!

И когда упадет на мгновенье тень,

Удивляешься даже: откуда это?!

Вдруг поверишь, что было вот так всегда.

И, на мужестве здесь возведенный, город

Никогда не был злобною сталью вспорот

И в пожарах не мучился никогда.

А ведь было! И песня о том звенит:

В бурях войн, в свистопляске огня и стали

Здесь порой даже плавился и гранит,

А вот люди не плавились. И стояли!

Только вновь встал над временем монолит –

Нет ни выше, ни тверже такого взлета.

Это стойкость людская вошла в гранит,

В слово Честь, что над этой землей звенит,

В каждый холм и железную волю флота!

Говорят, что отдавшие жизнь в бою

Спят под сенью небес, навсегда немые,

Но не здесь! Но не в гордо-святом краю!

В Севастополе мертвые и живые,

Словно скалы, в едином стоят строю!

А пока тихо звезды в залив глядят,

Ветер пьян от сирени. Теплынь. Экзотика!

В лунных бликах цикады, снуя, трещат,

Словно гномы, порхая на самолетиках…

Вот маяк вперил вдаль свой циклопий взгляд…

А в рассвете, покачивая бортами,

Корабли, словно чудища, важно спят,

Тихо-тихо стальными стуча сердцами…

Тополя возле Графской равняют строй,

Тишина растекается по бульварам.

Лишь цветок из огня над Сапун-горой

Гордо тянется в небо, пылая жаром.

Патрули, не спеша, по Морской протопали,

Тают сны, на заре покидая люд…

А над клубом матросским куранты бьют

Под звучание гимна о Севастополе.

А в Омеге, от лучиков щуря взгляд,

Волны, словно ребята, с веселым звоном,

С шумом выбежав на берег под балконом,

Через миг, удирая, бегут назад.

Да, тут слиты бесстрашие с красотой,

Озорной фестиваль с боевой тревогой.

Так какой это город? Какой, какой?

Южно-ласковый или сурово-строгий?

Севастополь! В рассветном сияньи ночи,

Что ответил бы я на вопрос такой?

Я люблю его яростно, всей душой,

Значит, быть беспристрастным мне трудно очень.

Но, однако, сквозь мрак, что рассветом вспорот,

Говорю я под яростный птичий звон:

Для друзей, для сердец бескорыстных он

Самый добрый и мирный на свете город!

Но попробуй оскаль свои зубы враг –

И забьются под ветром знамена славы!

И опять будет все непременно так:

Это снова и гнев, и стальной кулак,

Это снова твердыня родной державы!

Ботаник, вернувшийся с южных широт,

С жаром рассказывал нам

О редких растениях горных высот,

Взбегающих к облакам.

Стоят они гордо, хрустально чисты,

Как светлые шапки снегов.

Дети отчаянной высоты

И дикого пенья ветров.

В ладонях ботаника – жгучая синь,

Слепящее солнце и вечная стынь

Качаются важно, сурово.

Мелькают названья – сплошная латынь –

Одно непонятней другого.

В конце же сказал он: – А вот эдельвейс,

Царящий почти в облаках.

За ним был предпринят рискованный рейс,

И вот он в моих руках!

Взгляните: он блещет, как горный снег,

Но то не просто цветок.

О нем легенду за веком век

Древний хранит Восток.

Это волшебник. Цветок-талисман.

Кто завладеет им,

Легко разрушит любой обман

И будет от бед храним.

А главное, этот цветок таит

Сладкий и жаркий плен:

Тот, кто подруге его вручит,

Сердце возьмет взамен. –

Он кончил, добавив шутливо: – Ну вот,

Наука сие отрицает,

Но если легенда веками живет,

То все-таки, кто его знает?..

Ботаника хлопали по плечам,

От шуток гудел кабинет:

– Теперь хоть экзамен сдавай по цветам!

Да ты не ученый – поэт!

А я все думал под гул и смех:

Что скажет сейчас она?

Та, что красивей и тоньше всех,

Но так всегда холодна.

Так холодна, что не знаю я,

Счастье мне то иль беда?

Вот улыбнулась: – Это, друзья,

Мило, но ерунда… –

В ночи над садами звезды зажглись,

А в речке темным-темно…

Толкаются звезды и, падая вниз,

С шипеньем идут на дно.

Ветер метет тополиный снег,

Мятой пахнет бурьян…

Конечно же, глупо: атомный век –

И вдруг цветок-талисман!

Пусть так! А любовь? Ведь ее порой

Без чуда не обрести!

И разве есть ученый такой,

Чтоб к сердцу открыл пути?!

Цветок эдельвейс… Щемящая грусть…

Легенда… Седой Восток…

А что, если вдруг возьму и вернусь

И выпрошу тот цветок?!

Высмеян буду? Согласен. Пусть.

Любой ценой получу!

Не верит? Не надо! Но я вернусь

И ей тот цветок вручу!

Смелее! Вот дом его… поворот…

Гашу огонек окурка,

И вдруг навстречу мне из ворот

Стремительная фигурки!

Увидела, вспыхнула радостью: – Ты!

Есть, значит, тайная сила.

Ты знаешь, он яростно любит цветы,

Но я смогла, упросила…

Сейчас все поймешь… я не против чудес,

Нет, я не то говорю… –

И вдруг протянула мне эдельвейс.

– Вот… Принимай… дарю!

Звездами вспыхнули небеса,

Ночь в заревом огне…

Люди, есть на земле чудеса!

Люди, поверьте мне!

Ах, как же я в детстве любил поезда,

Таинственно-праздничные, зеленые,

Веселые, шумные, запыленные,

Спешащие вечно туда-сюда!

Взрослые странны порой бывают.

Они по возможности (вот смешно!)

Верхние полки не занимают,

Откуда так славно смотреть в окно!

Не любят, увы, просыпаться рано,

Не выскочат где-то за пирожком

И не летают, как обезьяны,

С полки на полку одним прыжком.

В скучнейших беседах отводят души,

Ворчат и журят тебя всякий час

И чуть ли не в страхе глядят на груши,

На воблу, на семечки и на квас.

О, как же я в детстве любил поезда

За смех, за особенный чай в стакане,

За то, что в квадрате окна всегда

Проносятся кадры, как на экране.

За рокот колес, что в ночную пору

Баюкают ласковей соловья,

За скорость, что парусом горбит штору,

За все неизведанные края.

Любил за тоску на глухом полустанке:

Шлагбаум, два домика под дождем,

Девчонка худенькая с ведром,

Небо, хмурое спозаранку.

Стог сена, проселок в лесной глуши…

И вдруг как-то сладко вздохнешь всей грудью,

С наивною грустью, но от души:

Неужто же вечно живут здесь люди?!

Любил поезда я за непокой,

За вспышки радости и прощанья,

За трепет вечного ожиданья

И словно крылья бы за спиной!

Но годы мелькнули быстрей, чем шпалы,

И сердце, как прежде, чудес не ждет.

Не то поездов уже тех не стало,

Не то это я уж теперь не тот…

Но те волшебные поезда

Умчались. И, кажется, навсегда…

Когда я слышу о дружбе твердой,

О сердце мужественном и скромном,

Я представляю не профиль гордый,

Не парус бедствия в вихре шторма.

Я просто вижу одно окошко

В узорах пыли или мороза

И рыжеватого щуплого Лешку –

Парнишку-наладчика с «Красной Розы»…

Дом два по Зубовскому проезду

Стоял без лепок и пышных фасадов,

И ради того, что студент Асадов

В нем жил, управдом не белил подъездов.

Ну что же – студент небольшая сошка,

Тут бог жилищный не ошибался.

Но вот для тщедушного рыжего Лешки

Я бы, наверное, постарался!

Под самой крышей, над всеми нами

Жил летчик с нелегкой судьбой своей,

С парализованными ногами,

Влюбленный в небо и голубей.

Они ему были дороже хлеба,

Всего вероятнее, потому,

Что были связными меж ним и небом

И синь высоты приносили ему.

А в доме напротив, окошко в окошко,

Меж теткой и кучей рыбацких снастей

Жил его друг – конопатый Лешка,

Красневший при девушках до ушей.

А те, на «Розе», народ языкатый,

Окружат в столовке его порой:

– Алешка, ты что же еще не женатый?

Тот вспыхнет, сразу алей заката,

И брякнет: – Боюсь еще… молодой…

Шутки как шутки, и парень как парень,

Пройди – и не вспомнится никогда.

И все-таки как я ему благодарен

За что-то светлое навсегда!

Каждое утро перед работой

Он к другу бежал на его этаж,

Входил и шутя козырял пилоту:

– Лифт подан. Пожалте дышать на пляж!..

А лифта-то в доме как раз и не было.

Вот в этом и пряталась вся беда.

Лишь «бодрая юность» по лестницам бегала,

Легко, «как по нотам», туда-сюда…

А летчику просто была б хана:

Попробуй в скверик попасть к воротам!

Но лифт объявился. Не бойтесь. Вот он!

Плечи Алешкины и спина!

И бросьте дурацкие благодарности

И вздохи с неловкостью пополам!

Дружба не терпит сентиментальности,

А вы вот, спеша на работу, по крайности,

Лучше б не топали по цветам!

Итак, «лифт» подан! И вот, шагая

Медленно в утренней тишине,

Держась за перила, ступеньки считает:

Одна – вторая, одна – вторая,

Лешка с товарищем на спине…

Сто двадцать ступеней. Пять этажей.

Это любому из нас понятно.

Подобным маршрутом не раз, вероятно,

Вы шли и с гостями и без гостей.

Когда же с кладью любого сорта

Не больше пуда и то лишь раз

Случится подняться нам в дом подчас –

Мы чуть ли не мир посылаем к черту.

А тут – человек, а тут – ежедневно,

И в зной, и в холод: «Пошли, держись!»

Сто двадцать трудных, как бой, ступеней!

Сто двадцать – вверх и сто двадцать – вниз!

Вынесет друга, усадит в сквере,

Шутливо укутает потеплей,

Из клетки вытащит голубей:

– Ну все! Если что, присылай «курьера»!

«Курьер» – это кто-нибудь из ребят.

Чуть что, на фабрике объявляется:

– Алеша, Мохнач прилетел назад!

– Алеша, скорей! Гроза начинается!

А тот все знает и сам. Чутьем.

– Спасибо, курносый, ты просто гений! –

И туча не брызнет еще дождем,

А он во дворе: – Не замерз? Идем! –

И снова: ступени, ступени, ступени…

Пот градом… Перила скользят, как ужи…

На третьем чуть-чуть постоять, отдыхая.

– Алешка, брось ты!

– Сиди, не тужи!.. –

И снова ступени, как рубежи:

Одна – вторая, одна – вторая…

И так не день и не месяц только,

Так годы и годы: не три, не пять,

Трудно даже и сосчитать –

При мне только десять. А после сколько?!

Дружба, как видно, границ не знает,

Все так же упрямо стучат каблуки.

Ступеньки, ступеньки, шаги, шаги…

Одна – вторая, одна – вторая…

Ах, если вдруг сказочная рука

Сложила бы все их разом,

То лестница эта наверняка

Вершиной ушла бы за облака,

Почти не видная глазом.

И там, в космической вышине

(Представьте хоть на немножко),

С трассами спутников наравне

Стоял бы с товарищем на спине

Хороший парень Алешка!

Пускай не дарили ему цветов

И пусть не писали о нем в газете,

Да он и не ждет благодарных слов,

Он просто на помощь прийти готов,

Если плохо тебе на свете.

И если я слышу о дружбе твердой,

О сердце мужественном и скромном,

Я представляю не профиль гордый,

Не парус бедствия в вихре шторма,

Я просто вижу одно окошко

В узорах пыли или мороза

И рыжеватого, щуплого Лешку,

Простого наладчика с «Красной Розы»…